А после взрыва вдруг набежали какие-то решительные люди через калиточку, маузер у комиссара из рук выбили да принялись изощренно ругаться. Мол, мог бы и промазать, дурака кусок! А то осталась от начальника госпиталя одна фуражка, вон на волне качается! И кого судить тогда рабоче-крестьянским судом⁈
Хотел сказать комиссар недоуменно, что не было на голове начальника госпиталя никакой фуражки, да не смог. Умело врезал начальник госпиталя по роже, так дал, что челюсть сломалась, не может говорить комиссар. Так что сначала комиссар сказать не смог, а потом не до странностей с фуражкой ему стало. Потому что начали ему всякие неудобные вопросы задавать. И первым делом спросили, почему товарищ комиссар к начальнику госпиталя в одиночку пошел, ни парторга с собой не прихватил, ни пару бойцов из охраны, ни хотя бы несколько командиров из выздоравливающих? И почему, если уж один пошел, позволил начальнику госпиталя через калиточку выйти и в катер сесть? Ведь маузер на боку болтался!
А товарищ комиссар и рад бы ответить, но, во-первых, не может из-за сломанной челюсти, а во-вторых, просто не знает, что сказать. И действительно — почему⁈ Шел, как овечка, следом, как будто с вражиной заодно был!
Правильно расшифровали товарищи в форме его молчание, деловито заломили ему руки за спину и повезли на следствие. А на следствии уж все ответы получат, и не таких раскалывали!
Марат
Когда рядовой Серебряков узнал о распределении, он только вздохнул печально. Чтоб ему повезло? Да ни разу в жизни! Попасть в самую отстающую, с дурной славой отдельную автороту славного семьдесят пятого авиационного полка — его удел, ничей больше. Похоже, и само его рождение было когда-то большой ошибкой мироздания. Собрал на себе все болячки и травмы детства, потерял семью, ничего не приобрел… ну а что до сих пор жив — так кто-то же должен в мире страдать? Ну, вот для этого у мироздания есть рядовой Серебряков. Наверняка загонят в вечные наряды и будут издеваться все кому не лень, как оно и получилось в первые месяцы армейской службы. И с чего бы что-то изменилось? Только не у рядового Серебрякова. Вообще-то их, первогодков, в автороту распределилось около десятка, но Серебряков был уверен, что все несчастья службы достанутся именно ему.
За пополнением на полуторке приехал сам командир роты, крепкий широколицый капитан в потертой форме. Расставил пошире свои ноги в запыленных сапогах, уставился непроницаемо на жиденький строй новобранцев. И отправил всех в кузов, но рядового Серебрякова — к себе в кабину. Серебряков внутренне вздохнул и смирился в очередной раз со своей участью. Много ли надо в армии для несчастья? Ему — всего лишь проехаться в кабине с начальством. После чего его обязательно запишут в стукачи со всеми вытекающими вроде «темной», отчуждения и всеобщего презрения.