— Ты меня поймешь, — отвечает Ольга и делает паузу, глядя на меня с улыбкой опытной и мудрой женщины на устах. — Поймешь потом. Ты не такой, как все мы, и жизнь аристо со всеми ее условностями, правилами и табу не для тебя. Как и женщины, выросшие в аристократическом мирке…

— Почему Апраксин? — я задаю вопрос, который терзает меня неотступно. — Почему этот жирный похотливый боров, а не один из Юсуповых, например?

— Похотливый⁈ — на губах Трубецкой возникает саркастическая улыбка. — А ты другой? Если найдешь видео, запечатлевшее наши любовные утехи, не высылай его никому и не выкладывай в сеть, ладно⁈

Прежде чем продать запись моих подвигов с оранжевоглазыми нимфами, Апраксин наверняка показал его Ольге. И, возможно, решение о замужестве она приняла в том числе поэтому. Я мог бы сказать, что действовал по расчету, что мне было наплевать и на апраксинских девчонок, и на Воронцову, но молчу. Мог бы сказать, что ни одного видео с Ольгой не записано, о чем я очень жалею, но…

— Олег — выбор отца, не мой! Я лишь ему подчиняюсь, — запоздало отвечает Трубецкая. — Интересы Рода, в том числе финансовые, превыше всего. Ты же хотел, чтобы я вернулась в свой Род? Сам же меня к брату привез, забыл уже?

— Я хотел, чтобы ты от меня не зависела, — признаюсь я.

— И ты своего добился!

— Хотя бы поговорить ты со мной могла? — спрашиваю я, с трудом удерживаясь от крика.

— Нет! — отвечает она. — Ты вызываешь слишком сильное привыкание, и мне было нужно время, чтобы твои глаза стерлись из памяти!

Трубецкая говорит искренне, я чувствую это, и сейчас она на грани. Помани я ее, и девчонка не устоит, бросится в мои объятия, и мы займемся любовью прямо здесь, забыв, что за стеной в гробу лежит покойник с золотой короной на челе.

— Не поддавайся самообману, это была не любовь! — произношу я ледяным голосом. — Мы просто оказались рядом и скрасили одиночество друг друга! Помнишь нашу договоренность о свободных отношениях?

Ольга дергается будто от пощечины и щурит глаза. Я сознательно совершаю очередную ошибку. Отшиваю любимую девчонку, как сделал это когда-то с Миной. Окатываю ее ушатом холодной воды, потому что не хочу причинять долгоиграющую боль и рубить хвост по частям, как пресловутой кошке, которую грациозная Ольга так напоминает.

— И это все, что ты чувствовал? — тихо спрашивает она, словно не веря собственным ушам.

— Мне было хорошо с тобой, — как будто нехотя признаю я и отворачиваюсь.

Трубецкая делает шаг ко мне, и я отступаю. Еще шаг. И еще. И еще. Мы движемся в этом угловатом сюрреалистичном танце до тех пор, пока я не упираюсь спиной в стену. Ольга нежно обнимает меня за шею, притягивает к себе и целует. Целует страстно, как она это умеет.