О воспитании меня не спросили. Подняли, перенесли, бросили, как мешок, на кровать и укрыли одеялом по самые брови. Я помотал головой, освобождая лицо, и увидел обладателя бородищи.

Высоченный плечистый детина, нос картошкой, тяжёлый взгляд из-под кустистых бровей. Его проще в кузне представить с пудовым молотом в могучей ручище. Или на мукомольне, ворочающим мешки. Из местного антуража, скажем так, он несколько выбивался. И вот этот вот атласный жилетик с галстуком-бабочкой сидели на нём как на корове седло.

Рядом с ним стоял… скорее всего, Фицджеральд. Вот он вписывался в образ больше, чем полностью. Лицо костистое, вытянутое, без единой эмоции. Нос с горбинкой, высокий лоб с залысинами, зализанные назад напомаженные волосы. Ливрея с позументами, кружевной галстук-жабо, стоячий воротник накрахмаленной до хруста рубахи. И перчаточки. Белые.

— Что-то ещё, Лизавета Владимировна? — спросил он, чопорно склонив к плечу голову.

— Нет, Фицджеральд, можете быть свободным, — отпустила она прислугу царственным жестом.

Пока они тут расшаркивались, раскланивались и уходили, я успел слегка осмотреться.

Комната — возможно, моя — больше напоминала музейную экспозицию. Двойные створки дверей с резными филёнками. Навощённый паркет. Французские окна. На окнах портьеры с ламбрекенами, кистями и лентами. Кровать с балдахином и витыми балясинами из фактурного дерева. Ростовое зеркало в причудливой раме. Рабочий стол с гнутыми ножками и фигурной столешницей. На зелёном сукне — органайзер с писчими принадлежностями, лампа с зелёным же абажуром, бумаги с заметками. В углу мольберт с какой-то мазнёй.

«Я что ещё и рисую? Надеюсь, хоть не пою…»

Напротив окон — ещё две двери, о назначении которых я мог лишь догадываться. На стенах развешены головы кабанов, волков и лосей. Меж ними — скрещённые шпаги и прочее колюще-режущее. Атрибуты мужественности смотрелись несколько инородно, по сравнению со всем остальным. Выглядело так, словно кому-то насильно хотели привить любовь к мужским забавам. А может, от прежнего хозяина осталось, если он был. Кстати, огнестрельного я не увидел.

Матушка… да, это она. Но худая, осанистая и ухоженная… я бы даже сказал, излишне холёная. Я к ней, к такой не привык. И выглядит гораздо моложе. Максимум на тридцать семь — тридцать пять. И когда это она дома стала в платье ходить, да ещё по такой странной моде? В голову приходил девятнадцатый век, но здесь я мог ошибаться. В моде был вообще не силён, а в истории моды, тем более.

Круглый плешивый мужик — очевидно, Пётр Петрович. Костюмчик-тройка из клетчатого английского твида. Очочки, что примечательно, тоже круглые. Жилет плотненько облегал круглое пузо. Из кармашка жилета свисала цепочка золотого брегета. Для полной картины не хватало только саквояжа и котелка… А нет, вон и они. Нашлись на старинном комоде.