— Если вообще получится, — скептически заметил Мишенька. — А вот если бы вы не лезли своими грязными руками, то…
— Слышь, — перебил я его. — Если бы ты не говнил, как сраный мажор, сейчас бы и с магией всё норм было, и лицо у меня не перекособенило.
— У меня, — возразил он.
— У меня, — не согласился я. — Потому что больно мне. Горькими порошками пичкают меня. И иголками тычут тоже.
— Так в чём же сложности? Верните контроль над телом и избавьте себя от неприятностей.
— А вот хрен тебе, — сказал я и свернул из Мудры Энергии вульгарную дулю. — Вот. Видел? Выкуси.
— Господи всемогущий, за что ты меня покарал? — закатил мысленные глаза Мишенька и врубил трагического актёра. — Ну почему. Ну почему я должен терпеть это быдло, эту чернь, этого немытого люмпена…
— Ты бы лучше заткнулся, — процедил я, чувствуя неодолимое желание заколотить его слова ему же в глотку.
Так бы уже давно заколотил. Останавливал факт, что глотка тоже моя.
— А то что? — раздухарился Мишенька. — Что вы мне сможете сделать?
— Я просто не задавался этим вопросом, но обязательно что-нибудь придумаю, — мрачно пообещал я, и Мишенька в испуге умолк.
А ведь действительно надо придумать. И как я раньше не озаботился? Ладно займусь на досуге, пока лучше разобраться с Дарами. И с Мишенькиной магией, будь они оба неладны. Последняя, к слову, сейчас тормозила рост способностей, так же как вчера стимулировала.
Я медитировал до позднего вечера с короткими перерывами на обед, ужин и визит доктора. Замаялся — страсть, но зато напитал нити энергией, и они уже не были похожи на завядший салат. А магия перестала напоминать кусок студня или засохшего клейстера. Теперь она походила на полузастывший потёк лавы с огненными прожилками внутри.
Довольный успехом, я отправился спать.
Проснулся с заплывшим глазом. Вторым.
Рядом сидел Трифон. Подозрительно щурился.
— Нук, скажи чего-нить, барин, — потребовал Трифон, рассматривая меня въедливым взглядом.
— Трифон, ты офифел? — вытаращился я на него.
И не сразу понял от злости, что разговариваю уже лучше. Членораздельная речь вернулась. Через раз и с трудом давались только шипящие звуки.
— О, этот хороший, — радостно воскликнул он и лязгнул замками наручников. — Этого отстегну.
— Это что было? — потребовал я объяснений, усаживаясь в кровати, и поморщился от саднящей боли в запястьях.
— Дык эта… — замялся Трифон, — Тута того…
— Чего того?
— Ну… Горячка тя надысь посетила. Белая. Орал, ругался, маменьку звал. Почём зря сквернословил. А уж что говорил…
— Что говорил?
— Говорил, что в тя бес вселился. И что ты это не ты. Ну, в смысле сейчас ты… ну, тогда, это он. То бишь ты. А днём, это не ты…