Наверное, я и в самом деле серьёзно болел. Там же на комоде громоздилась целая батарея склянок, с явно лекарственным содержимым. Курилась ароматная палочка. В фарфоровой пиалушке парил горячий отвар. В воздухе резко пахло чабрецом и мелиссой. И ещё чем-то, приторно-сладким… не разобрал.

«Стоп! Куда меня понесло? Моя комната… рисую… болел… Это близко не моя комната! Я отродясь рисовать не умел. А болел в последний раз в семнадцать лет. Гриппом, — подумал я и снова в голову постучалась мыслишка — Что за хрень происходит?».

От размышлений меня отвлёк стук быстрых шагов в коридоре.

В комнату стремительно ворвался мужчина. Седовласый, с военной осанкой, он шёл, печатая шаг. Придворный мундир сверкал шитыми обшлагами. Блестел золотом эполет на левом плече. Двойные лампасы на брюках наводили на мысль о звании генерала. Довеском шла большая звезда в россыпи мелких алмазов на груди и орденская лента с красным крестом в пересечении платиновых мечей, охватывающая шею.

«Папа? Клёвый прикид! Но на хрена ты отрастил бакенбарды?»

Прозвучало неуважительно, но я не узнавал в нём отца. Нет, это, конечно, он… и не он одновременно. Мой был из армейских, но весельчак, любитель пошутить и за пивком побалагурить с соседями. А этот — чистая военная косточка. Прямой, как палка, во взгляде — оружейная сталь, губы недовольно поджаты.

«Он вообще, в своей жизни хоть раз улыбался?».

Я ждал вопросов о самочувствии, доброго слова, ну или что он хотя бы потреплет меня по плечу… Этак приободрит по-отечески… Но он лишь ожёг пронзительным взглядом и повернулся к Пётр Петровичу.

— Как скоро вы его поставите на ноги? — произнёс отец, печатая слова, как прежде печатал шаг.

«Вот и я о чём. У него сынуля чуть не окочурился, а он „когда поставите на ноги“. Спросил бы ещё: „когда сможет служить“».

— Ну, не знаю… ваша ситуация уникальная в своём роде, — замялся Пётр Петрович. — Видите ли, Александр Георгиевич, процесс инициации — материя сложная. Мишенька не просто лишился магии, у него серьёзно повреждены каналы. Мальчик просто чудом остался в живых. И я до сих пор не уверен…

— Говорите короче, доктор! — оборвал его отец, налегая на раскатистую «Р». — Мы с вами не на научном симпозиуме.

Тот покраснел от обиды, промокнул лысину клетчатым носовым платком и, подумав, ответил:

— Полагаю, для полной реабилитации понадобится полгода, как минимум. Если не год. Но это при условии тщательного ухода и систематических тренировок. Конечно же, гарантий я вам не дам, но…

— У вас три недели, — отрезал отец и, снова посмотрев на меня, чуть слышно добавил: — лучше бы ты умер тогда…