― Да, вот он, ― кивнул я на труп урода.
— Значит, Лис, ― то ли утвердительно, то ли вопросительно произнес Барсук. ― А ведь он еще с отцом охотился.
― А сегодня он, выходит, пришел поохотиться на тебя.
― Тебе все равно не жить, мелкий засранец! ― из последних сил неожиданно выпалил раненый и потерял сознание.
Спустя несколько минут он умер, так и не придя в себя.
― Слушай, а вы точно уверены, что хотите жить в Озерном? ― снова поинтересовался я. ― С такими соседями вы долго не протянете.
Той же ночью тела неудавшихся убийц мы сложили в их же лодку и отдали ее на милость реки. Оружие и личные вещи я решил не брать. Потом в Озерном, если их у нас кто-то увидит, могут появиться неприятные вопросы. Уверен, вождь, посылая своих людей убить нас, делал это в тайне. Пусть все так и останется.
Осмотрев карманы убитых, денег тоже не нашли. Должен заметить, они вообще приплыли налегке. Видать рассчитывали быстро со всем управиться. Вон, в походных мешках даже еды, как таковой, не было. А зачем? Думали, прирежут нас, а затем пожрут нашей же еды.
Следующую половину дня Барсук был хмур и молчалив. На мои вопросы отвечал нехотя и односложно. Я уже примерно представлял, что с ним происходит, потому особо с вопросами не лез. Пусть спокойно осознает произошедшее. У нас еще будет время поговорить.
Пока сердце моего товарища находилось во власти Богини Апатии, я тем временем был полон негодования. Причиной тому была жестокая несправедливость. Вот уже несколько дней я только и делаю, что машу тесаком, стреляю из лука, сижу на веслах и совершаю ряд действий, за которые в моем мире гарантировано получал бы скрижали и эски. Но здесь почему-то Великая Система не замечала мои «подвиги». В чем причина?
У меня была одна теория, заслуживающая быть истинной. Суть моего предположения в том, что Великая Система действительно не видит мои действия. Потому что, вопреки учениям наших жрецов о ее безмерной власти, этот мир не принадлежит ей, она здесь ― всего лишь гостья. В вещах этого мира, которыми мне приходится пользоваться, нет ее души, равно, как и в том, на что я с их помощью воздействую.
Неизвестно в какие дали я углубился бы в своих размышлениях, если бы не голос Барсука:
― Что ты чувствуешь, когда убиваешь? ― его вопрос застал меня врасплох. Но это не помешало мне ответить честно.
― Страх.
― Страх? ― удивился он. Похоже, не такой ответ он ожидал услышать.
― Да, страх быть убитым, ― ответил я. ― Буду с тобой честен. Увидь ты меня месяцев шесть назад ― не узнал бы. За это время я понял одну простую вещь ― я не хочу умирать.