Акинфеев поёжился, но держался. Хлястин вернулся к креслу, сел, снова взял бокал. Сделал глоток.

— Позвольте рассказать вам историю, Илья Петрович. Двадцать три года назад. Юго-восточные уезды княжества, деревни вдоль границы с Муромом. Крестьянский бунт — не платили налоги, зарезали сборщика, убили троих стражников. Меня послали навести порядок с сотней солдат.

Генерал замолчал, вспоминая. В камине потрескивали дрова, отбрасывая пляшущие тени на стены.

— Я мог поступить «гуманно». Арестовать зачинщиков, устроить суд, отправить на каторгу. Но я знал: через полгода начнётся новый бунт в ином месте. Потому что люди забывают. Они видят пример безнаказанности и думают — а почему бы и нам не попробовать?

Хлястин отставил бокал, сцепил пальцы.

— Я приказал повесить зачинщиков на главной площади. Публично. Их семьи смотрели. Дети смотрели. Жестоко? — Он перевёл взгляд на собеседника. — Да. Но бунты в том регионе прекратились на двадцать лет. Двадцать лет мира, процветания, стабильных налогов. А знаете сколько жизней спасла та жестокость?

Советник молчал, глядя в огонь. На лице его читалось отвращение, но и понимание. Он был слишком опытным администратором, чтобы не видеть логику в словах генерала.

— Вы спрашиваете о моих методах, — продолжал Хлястин негромко. — Я не монстр, Илья Петрович. Я реалист. Война — грязное дело. Самое грязное, что придумало человечество. Кто-то должен пачкать руки, чтобы остальные могли спать спокойно.

Он снова надел перчатки — белые, безукоризненно чистые. Движения были медленными, почти ритуальными.

— Ходит множество споров о том, кому принадлежит следующая фраза, но мудрость её несомненна: «Милосердие к виновным — это жестокость к невинным». Каждый крестьянин, которого я пощажу сегодня, завтра может убить моего солдата. Каждая деревня, которую я оставлю нетронутой, станет базой снабжения для Платонова. Могу ли я себе это позволить?

Акинфеев наконец заговорил, голос его звучал глухо:

— Генерал, я понимаю вашу логику. Но где граница? Где та черта, которую не следует переступать?

Хлястин усмехнулся — коротко, без тени веселья.

— Черта? Её не существует. Есть только цель — победа. И средства для её достижения. Всё остальное — сантименты для мирного времени.

Он встал, подошёл к книжной полке, провёл пальцем в перчатке по корешкам. Остановился на одном — потрёпанный том в кожаном переплёте.

— Знаете, Илья Петрович, когда-то я был идеалистом. — Голос генерала стал тише, в нём прозвучали непривычные нотки. — Молодой офицер, только что окончивший военную академию. Верил в честь, благородство, рыцарские правила войны. Думал, что можно воевать «по-человечески».