Потянулся, зевнул — картинно, широко.

— Душно тут, — сказал я. — Голова тяжелая. Прокачусь по городу, погляжу.

Дюбуа вскинулся.

— Один? В чужом городе? — Он начал подниматься. — Нет уж. Я с вами.

— Мсье Дюбуа. — Я обернулся. — Не надо.

— Мадам Адельсон велела мне…

— Мадам Адельсон велела вам учить меня французскому и следить, чтоб я не опозорился в свете. — Я говорил спокойно. — Я не опозорюсь. Проедусь по улице, погляжу на дома и вернусь.

— Но…

— Мсье. — Я подошел ближе, и голос у меня стал тише. — Завтра я поеду к матери на могилу. Первый раз за столько лет. Мне надо… — Я запнулся, отвел глаза. — Мне подумать надо. Одному.

Дюбуа замер, ему сделалось неловко и стыдно за давешнюю ехидцу.

Он опустился обратно в кресло.

— Понимаю, — тихо сказал он. — Конечно. Езжайте.

Помолчал и добавил, глядя в сторону:

— Только… недолго. И берегитесь. Город чужой.

— Час, не более. — Я уже надевал пальто. — Ложитесь, мсье. Вы устали.

Вернувшись в комнату, я накинул пальто прихватил трость, из саквояжа достал список Грека и вышел в коридор, тихо притворив дверь.

Я одернул сюртук, перехватил поудобнее трость — полтора кило в набалдашнике привычно оттягивали руку — и пошел к лестнице.

Внизу, у конторки, гладкий метрдотель поднял на меня глаза.

— Изволите извозчика, ваша милость?

— Изволю. — Я подошел ближе, оперся на трость. — И вот что, любезный. Дело у меня к вам.

— Слушаю.

Я помолчал. Опустил глаза, будто собираясь с духом.

— Мне надобно узнать дорогу. К селу Богородскому. — Голос я держал ровно, но негромко. — Там, за Преображенской заставой, кажется. Погост там, туда надо!

Метрдотель поднял брови.

Всего на мгновение. Быстрый, острый взгляд — по лицу, по сюртуку, по трости. Мальчишка из хорошего дома, при воспитателе — и спрашивает про глухое село.

Странно.

Но это длилось секунду. Потом лицо его разгладилось, и он склонил голову — ровно на столько, на сколько положено.

— Разумеется, ваша милость. — Ни удивления, ни любопытства. — Богородское. Извольте не беспокоиться. Я наведу справки: и как добраться, и где приход, и к кому обратиться насчет панихиды. К вечеру буду знать.

— Благодарю.

— Помилуйте, это наша обязанность. — Он уже что-то помечал в книжечке.

«Вот и славно».

— Вы очень любезны.

— Еще что-нибудь угодно?

— Нет, любезный. Благодарю. Только извозчика — прокатиться. Душно мне.

— Сию минуту.

Он щелкнул пальцами, и швейцар распахнул дверь.

На улице ударило морозом.

У подъезда стояли сани. Извозчик — молодой, скуластый, в рваном тулупе — дремал на облучке, но при виде меня вскинулся.

— Куда, барин?

Я забрался в санки, откинулся, поплотнее запахнул пальто и, достав список, прочитал первый адрес.