— Складно. — Она прищурилась. — А продал бы за десять — и купил бы себе вдесятеро краше.

— Купил бы, — согласился я. — Да только купленный — он купленный и есть. А этот — мной взятый, считай, в бою. Разница-то, Анна Францевна, вся в ней.

Опекунша чуть склонила голову — то ли соглашалась, то ли примеряла мои слова на себя.

— К тому же… — Я усмехнулся уголком рта. — Продай я его нынче полковнику — думаете, простил бы он или его сынок? Как же. Что так враг, что этак. А коли все одно врагом — так пусть уж без перстня остается. Хоть память мне.

Анна Францевна смотрела на меня долго. Потом покачала головой — медленно, будто сама себе дивясь.

— А ведь верно рассудил, — проговорила она тихо. — Что так, что этак. — И, помолчав, добавила: — Пугаешь ты меня иной раз, бесенок. Иногда дурень дурнем, а иной раз…

Я скромно опустил глаза.

Она вдруг снова оживилась, подалась вперед, и в глазах заплясал огонек:

— А число-то. Семь тысяч пятьсот тридцать три. Ну, признайся уж — отчего именно столько? Все голову ломаю.

Я не удержался. Дернул губой.

— А по десятке, Анна Францевна. За каждый смешок в зале. В мою сторону, покуда я там сидел да карты метал. — Я развел руками.

Секунду она глядела на меня — а потом расхохоталась. По-настоящему, звонко, откинув голову, так, что колыхнулись серьги. Смеялась долго, до слезинки в уголке глаза, промокнула ее платочком.

— За смешки! — выговорила она, успокоившись. — Ох, уморил. По десятке…

И тут же оборвала себя. Согнала веселье. Покачала головой.

— Бесенок ты, Арсений. Как есть бесенок. — Она вздохнула. — Ладно. Оставим полковника. Есть о чем и посерьезнее потолковать. О дороге.

Она поднялась, прошлась к бюро, отомкнула ящичек.

— Слушай меня внимательно. Москва не Петербург. Тут за тобой мое имя да мой пригляд, а там ты сам по себе, с одним французом. — Она достала несколько запечатанных конвертов. — Вот письма. Держи их при себе, в дороге не потеряй.

Я принял конверты. Плотная бумага, восковые печати с ее вензелем.

— Эти два — на крайний случай, — продолжала она, откладывая их отдельно. — Ежели в Москве стрясется беда, ежели прижмут или деньги выйдут, или еще что — придешь по адресу на обороте. Люди верные, старой дружбы. Покажешь письмо — помогут, не откажут. Но по пустякам не беспокой, слышишь?

— Понял, Анна Францевна.

— А вот это, — она подала третий конверт, потолще, — не на крайний случай. Это ты передашь непременно. Другу нашей семьи, Модесту Аполлоновичу. Адрес внутри. Человек он… нужный. И тебе полезно будет свести с ним знакомство. Отдашь письмо, посидишь, коли пригласит, покажешь себя воспитанным юношей. Не бесенком. — Она глянула строго. — Воспитанным. Уразумел?