— Уразумел. — Я спрятал конверты во внутренний карман. — Все исполню.

— То-то. — Она смягчилась. — Ну а прочее уже в дороге обдумаешь. Панихиду закажи честь по чести, крест поправь, на матушкиной могиле постой. Оно и для души, и для виду не худо. А теперь ступай. Комнату тебе приготовили, отдыхай. Утром рано вставать.

Степан проводил меня наверх, в уже знакомую комнату. На стуле у кровати уже разложено было дорожное: рубашки тонкого полотна, сорочки, воротнички, темный сюртук. Все новое, впору, по мерке.

Я провел ладонью по стопке сорочек. Мягкие, крахмальные.

«Ишь, обрядили. Из заморыша — в барчука».

Разделся, лег. Простыни прохладные, чистые. Уснул не сразу — ворочалась в голове и Москва, и золото в двойном дне, и полковник с белым от бешенства лицом. Но усталость взяла свое.

Утро пришло серое, стылое. Степан разбудил затемно, помог одеться, снес вниз саквояж, а там и завтрак подоспел. Дюбуа явился к самому выезду — прилизанный. Увидев меня, он одобрительно поджал губы:

— О-о. Совсем иной вид, мсье. Не стыдно и в вагоне показаться.

— Твоими молитвами, — буркнул я.

До Николаевского добрались в двух экипажах: я с Анной Францевной, Дюбуа с поклажей следом. Вокзал встретил гулом, паром, лязгом: толчея, носильщики с тележками, гудки, звонки, крики разносчиков. Дюбуа отправился разбираться с багажом и билетами, а мы с опекуншей остались на перроне, у края, где потише.

И вот тут, скользнув взглядом по толпе, я их приметил.

У дальней колонны, за спинами провожающих, жалась кучка знакомых фигур. Кот — руки в карманах, кепка надвинута. Рядом Спица, Шмыга, Васян, Сивый, Бяшка, долговязый Упырь на полголовы выше прочих, даже Грачик был. И между ними, ерзая, вертелся Яська.

Пришли. Провожать пришли, чертенята. Не подходят — стоят в сторонке, зыркают. Пробрались как-то мимо охраны.

Что-то теплое царапнуло в горле. Я едва заметно качнул им головой — вижу вас.

И тут Яську прорвало.

Клоп сорвался с места, прошмыгнул под локтем у какой-то дамы и вылетел прямо на меня.

— Сень! — выпалил он, задрав голову. — Сень, ты пло килпич не забудь! Волшебный! Уговол же!

Дюбуа, как раз воротившийся с билетами, застыл с открытым ртом. Перевел ошарашенный взгляд с мальчишки на меня, с меня на Анну Францевну — ничего не понимая.

— Кирпич? — выдавил он. — Quel brique?..

А Анна Францевна прикрыла рот ладонью в перчатке — и я увидел, как плечи ее дрогнули. Явно признала Яську, такого не забудешь. Она смеялась. Тихо, беззвучно, одними глазами, но смеялась — искренне, живо.

«Ишь ты, ожила. А то в первый раз, как в приют пришла, — сухая, как цапля, вся в черном шелке, будто и не живой человек, а статуя надгробная. А тут — на́ тебе».