— Да он… — Полковник задохнулся, хватанул воздух. — Мальчишка! Да этот перстень и тысячи не стоит! Красная цена — четыреста, с историей — пятьсот! Откуда семь⁈ Почему семь⁈

Я пожал плечом.

— Мне почем знать, сколько честь стоит. Прикинул на глазок.

— На глазок! — Его трясло. — Это грабеж! Это…

— Отчего же грабеж. — Я развел руками. — Не любо семь с половиной — так и не неволю. — Я чуть склонил голову, будто уступая. И добил: — Давайте девять тысяч. Мне-то оно даже сподручнее.

Полковник поперхнулся на вдохе. Открыл рот. Закрыл. Стал белым, потом красным. Слова застряли у него в горле колом.

Потому что дошло. Дошло, что цены никакой нет, что я не торгуюсь и заплати он хоть тысячу, хоть семь, хоть девять — перстня ему не видать.

Он сам просил назвать цену. Я назвал. И всякий раз, как он поморщится, цена будет расти.

— Вы… — Голос у него сел, задрожал от бешенства. — Вы паршивец. Вы не продаете. Вы глумитесь.

— Помилуйте, ваше высокоблагородие. — Я прижал руку к груди, само оскорбленное простодушие. — Вы велели цену — я и назвал. Дорого? Так я ж говорил: не пойму я в перстнях. Может, и вправду лишку хватил. — Пауза. — Рублей на сто.

Граве вскочил. Кресло скрипнуло по паркету. С минуту он стоял, буравя меня взглядом, в котором мешались ярость, бессилие и что-то еще.

— Анна Францевна. — Он резко повернулся к опекунше, голос сорвался. — Благодарю за прием. Полагаю, нам более не о чем говорить.

— Полагаю, что так, Лев Васильевич. — Она безмятежно поднялась и качнула колокольчиком. — Степан вас проводит. Всего доброго. Кланяйтесь Аркадию Львовичу.

При имени сына полковника перекосило. Он коротко, деревянно кивнул — мне не поклонился вовсе — крутнулся на каблуках и вышел, печатая шаг, будто по плацу. Дверь за ним Степан притворил беззвучно.

Тишина.

Анна Францевна поставила чашку на блюдце — фарфор звякнул тонко, окончательно, будто подвела черту.

— И все-таки ловко, — обронила она, откинувшись в кресле. — Не захотел перстенек-то продать. А ведь тысяча рублей, Арсений. Хорошие деньги. Иной полковник за такие год спину гнет. Ты бы взял да утерся: и он бы ушел довольный, и врага бы себе не нажил. Отчего же не взял?

Я помолчал, подбирая слова. Соврешь — раскусит на первом слове. Тут только правдой, да с умом отмеренной.

— Деньги дело наживное, Анна Францевна, — сказал я наконец. — Тыща нынче есть, завтра нет, а послезавтра, глядишь, и десять будет. Не в них штука. — Я повел плечом. — А вот перстень такой один. Я его сам взял. В первый свой выход в свет, у всех на глазах, у полковничьего сына. Другого такого случая жизнь мне уж не подкинет.