Анна Францевна замерла. Рюмку держала, но не пила.

— В синем сюртуке, бакенбарды, трость с серебром… Нет, не знаю, — покачала она головой.

— Жаль, — сказал я. — Хотелось бы знать, кто это.

— Может, еще и увидитесь. — Анна Францевна поставила рюмку.

Помолчала. Потом сама перешла к делу.

— Теперь про Граве. То, что вы прекрасно о нем отозвались при девушках — это, пожалуй, самое верное за весь вечер.

— Я думал, это и так понятно.

— Не всем. Иной на вашем месте полез бы дожимать — при дамах, под смешок. Об этом узнают и оценят, не все, но все же.

Я кивнул.

— А теперь — про вашу главную глупость. Про платье.

«Ну вот. Поехали».

— В нише вы сказали — перебор.

— Сказала. Теперь объясню почему. Вы деньгами могли ударить больней. Например, загадать пожертвование в приют тысячу рублей. От его имени сиротам. Да пошутили бы, что теперь у них будут серебряные ложки. Это тонко.

Я задумался, а ведь действительно неплохо и весьма тонко. Ну недотягиваю я, видимо, в этом плане до высшего света, не тот опыт.

— Зал бы и не узнал, если бы не пожертвовал, — буркнул я недовольно.

— Узнал бы. Уж об этом я бы позаботилась, — улыбнулась Анна Францевна. — Через три дня по всем гостиным шептали бы: слыхали, приютский-то у Граве на сирот вытянул? И смех, и уважение разом. Граве бы зубами скрипел, а сделать ничего не мог. А через год — забылось бы.

— А теперь?

— А теперь он это платье до гроба не забудет. И отец его не забудет.

— Отца там видели?

— Видела издали. Не знакома. — Анна Францевна посмотрела в огонь. — Как слышала, полковник в отставке, кажется. В Петербург перебрались недавно — года три. Своих в свете немного, еще знакомства заводят. Мелкие и гонору много, от того и всякое унижение поперек горла.

— Чего ждать от него?

— Думаю, будет искать, за что зацепиться. Не вдруг. Сперва разузнает, потом будет бить. Отец подскажет. Да и наверняка в скором времени заявится ко мне, попытается перстенек ваш выигранный выкупить. Я подумаю, как быть, — протянула опекунша задумчиво.

— Спасибо, — протянул я.

— Это моя забота, Арсений. Я ваша опекунша, а вы мой воспитанник.

— Анна Францевна, а поясните, а то я не понял. — Она кивнул, и я продолжил: — Мещерский. Когда я к вам шел, он мимо проходил. С чашкой. Вам сказал, что давно не видел. Мне кивнул. И все. Я по вашей руке понял, что это важно. Рука у вас дернулась. А чем важно — не понял.

Анна Францевна молчала несколько секунд.

— Тем важно, что князь это публично и лично сделал. Не здесь, когда в гостях был, не в газете, там заметка. А при людях, вслух.

— И что это значит?