В кольце вокруг стола кто-то фыркнул. Кто-то — нет.

Полковник с медалями отчетливо хмыкнул в усы.

Лиза опустила веер на полпальца и посмотрела на меня уже иначе, словно зверь взглянул на нее в ответ.

«Кушайте, барышня. Не обляпайтесь».

Я повернулся обратно к Граве.

— Так что вы правы абсолютно, господин Граве. Где нам крупнее семишника. Какой уж там штосс на ассигнации. Я ж и сел только потому, что вы пригласили. Из уважения к мундиру.

Граве сжал челюсти. Он чувствовал, что его как-то обдурили, но не понимал где. Я ведь со всем согласился: со всем, полностью. Еще и унижаться начал.

«Я с приюта, я голодал, я в дурака на сухари играл. Все так. А смешно тебе с этого? Зал-то слышит. Видит, как ты, при мундире, при папеньке, который тебе и жалованье шлет, и долги покрывает, насмехаешься над сиротой за корку хлеба. Ну-ну. Смейся».

Старики у ломберного стола переглянулись. Один из них, седой, с орденом на лацкане, чуть качнул головой — не в мою сторону. В сторону Граве.

— А впрочем, — повел я плечом. — Один кон, господа. На чистую удачу. Без всяких ваших талий и кружков. По-простому: каждый тянет одну карту. У кого старше — тот и сорвал.

Седой бровью не повел. Только пальцы у него на колоде на полсекунды стали чуть собраннее — будто он саму колоду прижал к сукну ровнее, чем нужно.

«Понял, дед. Ты-то понял. Что я из штосса выкручиваю, в дворовую тяну. Граве не понял».

Граве замер.

А потом в его глазах что-то вспыхнуло. Он уловил шанс. Я зарвался. Сам полез под нож — на один кон, без оглядки, по-мальчишески.

— На чистую удачу, значит, — медленно протянул Граве, и мстительная улыбка расползлась по его лицу. — Извольте, господин Тропарев. Извольте. Поглядим, какова она — удача приютская.

Я смотрел в его горящие предвкушением глаза.

«Лезь, кадетик. Еще чуть осталось».

— Только уж, раз пошли на чистую удачу, — я повел плечом, — пусть будет по-настоящему. Ставлю двести рублей, господа.

Круглощекий перестал жевать губами. Седобровый банкомет оторвал взгляд от колоды и неторопливо переложил ее из руки в руку. Один паж за моей спиной обронил негромкое «однако-с». Веера у барышень замерли — все разом.

— Граве? — прошелестело сбоку от стариков. — Это который?..

Сосед наклонился к уху. Ответа я не расслышал. Только увидел, как тот, что спросил, медленно поджал губы и качнул головой. Не то с осуждением, не то с пониманием.

Граве уловил шепот. Скулы под бородкой пошли неровными пятнами.

«Шлейф у тебя, кадет. Что-то за плечами тянется. Я не знаю. А вот зал точно знает».

— У вас, господин Тропарев, — Граве сглотнул, — двести рублей при себе?