— В журнале, — Буран не дрогнул. — Страница четырнадцать. Запись: «Выдача ключа по производственной необходимости, в присутствии мастера Пышновой А. С.». Подпись Кулакова. Подпись охранника. Время — 02:17.
Женщина перевернула страницу.
— А звонок охраны Кулакову для подтверждения? Это тоже есть?
— Есть, — кивнул Кулаков. — Я говорил с Петровым. Он подтвердит. И камера над дверью — мы все трое в кадре.
— Хорошо. Теперь запись с сервера. Вы утверждаете, что Виталий Аркадьевич принуждал Кристину к даче ложных показаний и угрожал распространением личных фотографий. На записи это есть?
— На записи — поведение и слова. Прямой угрозы «разошлю фото» там нет, но есть контекст: он поворачивает ключ, говорит «никто не должен знать», смотрит на Кристину так, что она сжимается. Плюс её заявление и бланк, который она заполнила под диктовку.
— Бланк, — поднял голову мужчина. — Тот, что хранился в сейфе у Кулакова?
— Да, — Кулаков не отвёл взгляд. — Я держал его на случай, если кто-то из сотрудников окажется под давлением. Не чтобы ловить. Чтобы защищать.
Мужчина чуть наклонил голову, взвешивая эти слова.
— Отчёты, которые вы передали, — те, что не уходили в головной офис. Откуда они у вас?
— Из архива. Копировал постепенно, — признался Кулаков. — Не потому что не доверял. Потому что видел несоответствия: суммы, даты, подписи. И одну строчку, которая всё объясняет: «Перераспределение фонда без согласования».
Комиссия переглянулась — не так, как переглядываются люди, поймавшие нарушителя, а так, как переглядываются люди, которым наконец дали карту с отмеченным кладом.
— Материалы заберём. Оригиналы и копии, — сказала женщина. — И последнее: доступ к архиву. Кто-то пытался стереть запись?
— В 03:12 ночи кто-то выходил в архив удалённо, под учётной записью Виталия Аркадьевича, — ответил Буран. — Неуспешно. Ночью удалённый вход в архив закрыт по регламенту — и журнал это фиксирует.
Она молча сделала пометку в блокноте. Я смотрела на эту пометку и думала, что где-то в огромном головном офисе сейчас сидит человек, который очень любит свой красивый пазл. И что пазл у него сейчас рассыпается.
А в маленькой комнате для гостей было по-другому тихо. Не та тишина, в которой боишься шагов, а та, где слышно, как за стеной ставят чайник, как в коридоре смеётся охранник, как по стеклу стучит редкий снег.
Кристина сидела на кровати, подтянув колени, и держала кружку с чаем. На стуле лежал плед — крупной вязки, явно придуманный кем-то, кто знал, что плед иногда важнее слов.
Дверь приоткрылась. На пороге стояла женщина лет сорока из службы сопровождения — та самая, о которой с утра договорился Кулаков: спокойная, с добрым лицом и голосом без жалости и без спешки.