Станок номер семь снова забарахлил.
Не то чтобы я удивлялась. Этот красавец 1987 года выпуска барахлил так же стабильно, как моя личная жизнь. Разница только в том, что станок я могла починить.
— Ну что, голубчик, — я постучала по металлическому корпусу, как по спине закашлявшегося коллеги, — опять подагра?
Станок не ответил. Станок вообще редко отвечал, но я продолжала с ним разговаривать. Во-первых, потому что работа монотонная, во-вторых, потому что с ним хотя бы не надо было поддерживать светскую беседу.
— Арина Сергеевна, — из-за станка высунулась голова Кольки-наладчика, молодого парня с прыщами и вечной каплей пота на носу, — вы с ним разговариваете?
— А ты предлагаешь с ним ругаться? Он тогда вообще встанет.
Колька хмыкнул. В цеху гудело, пахло машинным маслом и металлической стружкой, и это был мой любимый запах. Запах работы. Запах того, что всё под контролем.
Ну, почти.
— Арина! — из-за спины раздался голос Валентина Петровича, человека-эпохи, который до сих пор носил очки на резинке и считал, что компьютер — это ересь. — К тебе гость. Из главного офиса.
Я обернулась.
И поняла, что в цеху стало как-то тише.
Он стоял в дверях — высокий, широкоплечий, в тёмном костюме, который сидел так, будто был сшит на заказ. Не белая рубашка офисного клерка, а что-то тёмное, строгое. Шикарный пиджак. Часы на запястье — массивные, дорогие, без лишних блестяшек. Лицо — резкое, с тяжёлой челюстью и глазами, которые смотрели так, будто уже всё про всех знали. И не были впечатлены.
В цеху такие "не заходят". В цеху такие входят — и всё вокруг замирает.
— Пышнова? — спросил он. Голос низкий, сухой, без интонаций. Как приговор.
— Буран? — ответила я, прочитав его фамилию на пропуске. — Сразу видно, к нам занесло.
Колька за моей спиной издал звук, похожий на сдавленное хихиканье. И тут же заткнулся.
Ян Буран не улыбнулся. Не поморщился. Вообще ничего не изменилось в его лице. Он просто смотрел на меня — и от этого взгляда у меня по спине пробежал холодок. Не неприятный. Но ощутимый.
— Мне нужно осмотреть участок, — сказал он. — И поговорить с вами.
— Осмотреть — можно. Поговорить — только после смены. У меня станок встал, а план горит.
— План не сгорит за час.
— План, может, и не сгорит, — я вытерла руки о ветошь и посмотрела на него снизу вверх, потому что роста во мне метр шестьдесят, а в нём — все сто девяносто. — А вот премия — сгорит. Так что, товарищ Буран, либо ждите, либо помогайте.
Он посмотрел на меня так, что я на секунду пожалела о сказанном.
Не то чтобы он был страшным. Нет. Он был спокойным. Абсолютно, пугающе спокойным. Как человек, который может одним движением сломать тебе руку — и даже не вспотеет.