Она вздохнула так, будто я попросил разделать ей целого быка, и потянулась к прилавку. Откуда достала докторскую отрезав от неё на разделочной доске 300 грамм и тут же их взвесив подала колбасу мне, и видя что у меня нет авоськи еще раз вздохнув завернула мне её в бумагу.

— Колбаса два рубля двадцать, с вас 66 копеек. — выдала она, а я отсчитал её деньги.

В очередь за хлебом и за молоком пришлось занимать заново, каждый отдел, своя очередь и вой прилавок с кассой и своя недовольная продавщица, а может это у них такая медитация, а усталость на лицах просто под конец рабочего дня. Но я справился, бородинский хлеб стоил — шестнадцать копеек, пирамидка молока тоже шестнадцать. Итого я потратил 98 копеек и почти час бесценной жизни на стояния с другими страждущими что-то купить людьми.

Придя в общежитие я расфасовал всё по полкам пустого холодильника. Однако докторская была слишком хороша чтобы остаться сегодня нетронутой, бледно-розовая, завёрнутая в коричневый пергамент. Столовый нож отрезал от бородинского хлеба корку, она в ответ испуганно запахла тмином, а поверх легла та самая докторская. Я обезглавил пакет молока, треугольный, с синими буквами «Молоко цельное, 3.2%» и сел на стул тут же ощущая, как еще мокрая дзюдога касается моей спины. Надо будет натянуть бельевые верёвки, а пока, пересяду ка я за стол. Жалко телевизор только в ленинской комнате. Идёт ли там сейчас что-нибудь? Но после двух тренировок в день, мучений в черчении и загадок Епифана ходить и искать эту самую ленинскую комнату не хотелось совсем.

После ужина из докторской с бородинским, запитого холодным молоком, в комнате повисла тихая, усталая удовлетворенность. Сытость навалилась теплой тяжестью, приглушая дневную суету и психологические баталии с Епифаном. Взгляд упал на висящую гитару.

«Чуть-чуть поупражняюсь», — подумал я. Руки сами потянулись к инструменту. Пальцы, привыкшие к жесткой хватке дзюдоги, нащупали знакомые позиции на грифе. Зазвучали первые, неуверенные аккорды — Am, Dm, E. Простая последовательность, разминка для пальцев. Возможно даже звук был бы поначалу чистым, если бы не приглушённые тканью струны. Я перебирал их пытаясь уловить в душе удовольствие от игры.

Получалось не шибко хорошо, а когда пальцы устали они совсем начали путаться и цеплять лишнее. Но ритм и монотонное бренчание, начало делать свое дело. Мысли о легенде, которую нужно было отшлифовать для Епифана, о завтрашнем дне в Конторе — все это начало отступать, растворяясь в вибрации инструмента. Гитара требовала концентрации здесь и сейчас. Физическая усталость из мышц и мозга постепенно перетекала в пальцы, делая их движения ленивее. Еще раз — Am, Dm, E, сложнейший для меня F. Чуть чище. Чуть ровнее. Как вдруг, в дверь постучали.