— А Петербург — он какой? — спросил Николай ещё, не поднимая головы от сундука. — Ты ведь там не был, а будто знаешь. Анна писала — сырой, чужой, и квартиры дорогие, и народ спешит, друг друга не видит.

Я едва не улыбнулся. Я не был в Петербурге восемьдесят второго года — но Петербург вообще, большой холодный город, в котором спешат и друг друга не видят, я знал лучше, чем кто-либо в этом доме, потому что прожил в таком всю прежнюю жизнь.

— Анна верно пишет, — сказал я. — Большой город — он такой: спешит, и человека в нём легко потерять. В деревне, в уезде тебя всякая собака знает, и ты на виду, и оттого не пропадёшь — подберут, окликнут. А в большом городе ты один, и никому до тебя дела нет, и это поначалу страшно. Но в этом и свобода: тебя никто не знает — значит, можешь стать кем хочешь, с чистого листа, без оглядки на то, чей ты сын да что про тебя в детстве говорили. Уезд лепит человека по своему слепку, а большой город даёт слепить себя самому. Только держись своих — найди двух-трёх верных и держись. В большом городе пропадают одинокие. А кто нашёл своих — те и в Петербурге как дома.

Я говорил и думал, что даю ему совет, оплаченный собственным одиночеством той, прежней жизни, — я-то в своём большом городе своих так и не нашёл, жил один, и оттого был несчастен, не зная даже, что несчастен. Пусть хоть он найдёт. Пусть не повторит.

Он кивнул, отвернулся к сундуку — чтобы я не видел лица, — и я понял, что пора уходить, что больше говорить не надо, что сказано довольно. Я встал, положил ему руку на плечо — он уже был мне по плечо, вытянулся за лето, — постоял так и вышел, оставив его собираться.

Спустившись, я застал в гостиной Аграфену — она не спала, сидела с лампой и дошивала тот самый дорожный шарф, торопясь кончить к утру.

— Тяжело тебе, — сказала она, не спрашивая. — По глазам вижу.

— Тяжело, Аграфена Тихоновна.

— А ты думал, легко детей в жизнь отдавать? — Она сделала стежок. — Это, Павлуша, самое тяжёлое и есть. Рожать тяжело, растить тяжело, а отдавать — тяжелее всего, потому что рожаешь и растишь — для себя вроде, при себе, а отдаёшь — насовсем, от себя. Я свою дочь отдавала замуж — думала, сердце разорвётся. А потом она померла молодой, и вот это уже было не отдать, а потерять, и я узнала разницу. Отдать — это когда живой уходит жить. Радоваться надо, что отдаёшь, а не теряешь. — Она помолчала и прибавила тише: — Коля живой уходит. В жизнь. Это счастье, Павлуша, хоть и горькое. Горькое счастье — оно тоже счастье.

И эти её слова — «отдать, а не потерять», «горькое счастье — тоже счастье» — легли мне на душу вернее всякого утешения, потому что шли от человека, который и отдавал, и терял, и знал разницу не по книгам.