— Почему?
Оленька только плечами пожала. В самом деле, вряд ли она настолько близка с Владимиром Викентьевичем, чтобы тот позволял залезать к себе в душу. А причина, по которой целитель не завёл семью, наверняка была слишком личной.
— Не отвлекайтесь, мы сейчас решаем, как помочь Лизе, — сурово напомнила Строгова. — А для этого нужно сделать что?
— Что? — удивлённо спросила Оленька.
— Выяснить, что она может вспомнить, а что нет, — предложил Николай.
— Именно, — поощрительно кивнула ему Анна.
И было в её кивке нечто такое исконно женское, что я поневоле подумала, что сейчас она поощряет не столько его умственную деятельность, сколько самого Хомякова, как престижного оборотня, блестящего офицера и владельца современного автомобиля, двигающегося почти как черепаха с моторчиком, конечно, если её поставить на ролики. Пожалуй, Оленькин брат не нуждался в сестринском пристраивании: он отлично пристроится сам при желании. Не факт, конечно, что, если он пристроится без Оленькиной помощи, это её порадует: вон как недовольно смотрит на Анну.
Правда, сам Хомяков на поощрение не обратил ни малейшего внимания. И я его прекрасно понимала: если девушка командует ещё до того, как ты пригласил её в кино, дальше будет только хуже. Зато обратил внимание на меня, спросив, как мне нравится город. Я автоматически ответила, что видела пока очень мало, но то, что видела, мне очень нравится. И, лишь только заметив вытаращенные глаза девушек, поняла, что и спрашивал он, и отвечала я на немецком.
— Ну вот, — удовлетворённо сказал Николай, — уже можно сказать, что с немецким у Лизы хорошо.
— Особенно если учесть, что с немецким у Лизы как раз были проблемы, — заметила Оленька.
Дипломатично заметила, потому что Строгова сразу бухнула:
— Проблемы, скажешь тоже. Да она двух слов без ошибки связать не могла, а сейчас вон как бойко болтает, словно практиковалась несколько лет.
Я чуть было не ответила, что, естественно, практиковалась, потому что у нас были партнёры из Германии, но тут же сообразила, что у нас с мамой никаких партнёров быть не могло, потому что не было никакого предприятия, иначе не вставал бы вопрос, на что мне придётся жить. Поэтому рот я не просто закрыла, а крепко сжала, решив подумать на досуге о всплывающих воспоминаниях, которые никак не могли принадлежать бедной сиротке-гимназистке.
— Такое бывает, — неожиданно тихо сказала Тамара. — Называется психологический зажим. Знания копились, но не использовались, потому что Лиза боялась неодобрения.
— Если бы она так отвечала, разве неодобрение было бы? — удивилась Оленька.