— Мы будем возить её к вам, когда скажете.

— Зачем же подвергать пациента ненужной тряске? К тому же я живу совсем рядом с гимназией и Елизавете Дмитриевне не придётся долго добираться.

Оленька окончательно опечалилась, но и меня не порадовали слова Владимира Викентьевича.

— А я смогу учиться? Я же совсем ничего не помню.

— За этот год гимназии уплачено, — сказал Владимир Викентьевич, — а ваша матушка хотела, чтобы вы учились. Не попробуете — не узнаете.

— А откуда вы знаете, чего хотела моя мама?

— Владимир Викентьевич дружил с твоим дедушкой. — Оленька сказала это столь укоризненно, что я даже застыдилась, что забыла.

— Именно так, — подтвердил целитель. — И с вашей матушкой после смерти её отца мы не прекращали общения.

Стало ясным его желание помочь, проистекающее из чувства долга по отношению к внучке друга.

— А я не сильно вас обременю? — уже почти смиряясь с неизбежным, спросила я.

— Помилуйте, Елизавета Дмитриевна, — всплеснул он руками. — Да мне в радость будет, если вы у меня поживёте. Одинокому человеку по вечерам и словом перекинуться не с кем. — И, заметив, что я всё ещё колеблюсь, тоном змея-искусителя продолжил: — А ещё у меня приличная библиотека. Не сказать чтобы очень большая, но хорошая. Будет подспорьем в учёбе.

Мне не очень нравилось, что все решают за меня. Но был ли у меня выбор? Сейчас, когда я совсем ничего не знала о том, что находится за дверями палаты, он заключался лишь в том, к кому я пока переезжаю. С учетом хомяковских матримониальных планов целитель был предпочтительнее. Осталось решить только один вопрос.

— А мои вещи?

— Я соберу, — оживилась Оленька. — Соберу и помогу тебе устроиться. И если окажется, что Лизе не оказывают должного внимания…

Суровый тон намекал, что подруга от идеи заселить меня к себе не отказалась и лишь ищет подходящий предлог

— Не окажется, милая барышня. И если вы хотите помочь Елизавете Дмитриевне собрать вещи, делать это нужно сейчас. Увы, настаивают на немедленной выписке.

Какая, однако, неприятная у меня недобабушка. Только и думает, как побольней уколоть. С другой стороны, посторонним в рысьинской лечебнице не место, а я, как ни крути, теперь посторонняя, чему я скорее рада.

Оленька метнулась за моими вещами метеором. Не знаю, не забыла ли она чего важного, но привезла и учебники, и верхнюю одежду и даже бельё, вид которого вогнал меня в полнейший ступор. Нет, я знала, как надеваются панталоны с кокетливыми кружавчиками снизу. Но сам факт, что нужно надевать панталоны, застёгивающиеся на пуговицу сбоку, уже казался неправильным. Чёрные чулки, ладно бы тоненькие, нежно облегающие ногу, так нет — толстенные, да ещё и колючие. Серое форменное платье. Оказывается, гимназистки должны были и за пределами гимназии носить форму. Почему-то, надевая всё это, я чувствовала себя актрисой из исторической постановки, хотя беглый взгляд на подругу доказывал, что надо мной не издеваются и что так действительно ходят. Серое же пальто было необычайно тяжёлым и тянуло к земле, словно пудовая гиря. И как я только это всё носила?