В уголках глаз старика собрались лучистые морщинки. Он хитро посмотрел на меня.

— А чисто, Сеня, ездят только баре. Пассажиром первого класса. Мягкие диваны, бархат… Билет, кажись, девятнадцать рубликов стоит.

Понизив голос до шепота, Митрич подался вперед.

— У чистой публики багаж не трясут. Чинопочитание-с! Ежели господин одет с иголочки, едет в первом классе, да бумага у него солидная — какой-нибудь статский советник, — то жандарм перед ним только каблуками щелкнет. Они титулов боятся до дрожи в коленках. Обыскать «ваше превосходительство» — это жандарму верная смерть, со службы с волчьим билетом вылетит. Главное — саквояж из хорошей аглицкой кожи справить да двойное дно у мастера заказать. Золото тяжелое, вес имеет. В карман не сунешь, сукно порвется.

— Понял тебя, Митрич, — кивнул я, отлепляясь от стены. — Добро. Ты отлично справляешься, глядишь, пару недель — и все заработает.

Оставив позади подвал и матерщину рабочих, я поднялся по ступеням и вынырнул из подвала.

Морозный вечер ударил по лицу колючим ветром. Петербург уже зажигал газовые рожки, превращая проспекты в мутные желтые коридоры. Поймав свободного извозчика, велел гнать в приют Шаховского. Полозья саней с приятным, плотным хрустом резали укатанный снег.

Расплатившись на углу, я пешком свернул в родные переулки.

Подойдя к высокому забору приюта, замер у массивных ворот.

В узком, заиндевевшем окне первого этажа мелькнула тень. Стекло слегка оттаяло от чьего-то дыхания, и в образовавшемся кружке на секунду показалось внимательное лицо мелкого дозорного. Мальчишка узнал меня мгновенно. Лицо тут же исчезло.

Спустя несколько секунд скрипнула дверь приюта и заскрипел снег под тяжелыми шагами. Раздался гулкий лязг отодвигаемого засова. Калитка приоткрылась.

Это был Ипатыч. Окинув пустую улицу взглядом из-под кустистых бровей, старик угрюмо отступил в сторону. Стоило шагнуть во двор, как за спиной с грохотом задвинулся засов.

— Бегай тут теперь, открой-закрой, — недовольно заворчал Ипатыч, отряхивая рукавицы. — Не дядька, а швейцар в ресторации, прости Господи. Шастают и шастают в ночи…

— Не ворчи, Ипатыч, — сипло отозвался я, коротко похлопав старика по спине, и двинулся в приют.

Стоило зайти и вдохнуть теплого воздуха, как грудь сдавило безжалостным спазмом. Согнувшись пополам, я зашелся в сухом, лающем кашле. Пришлось опереться ладонью о стену, пережидая приступ.

— Арсений! Голубчик вы мой!

Из полумрака коридора, дробно стуча каблуками, вынырнул Владимир Феофилактович. Директор подхватил меня под локоть с неожиданной прытью и потащил за собой.