Привалившись плечом к холодной кладке, я приготовился слушать.

— Путей-то много. — Митрич прищурил выцветшие глаза. — Можно по воде, через Вышневолоцкую. Грузишь товар в трюм баржи, а сверху — тыщи пудов строевого леса, соли или зерна. Ни один фараон в жизни до дна не докопается, пупок развяжется. Самое верное дело для такого груза.

— Долго, — отрезал я. — И навигация закрыта. Лед на реках.

— Твоя правда, лед, — легко согласился старик, стряхивая пепел на песок. — Тогда сухопутьем, по старому Московскому тракту. Нанимаешь обоз. Золото на дно телеги, а сверху — тухлую балтийскую селедку в бочках или деготь. Воняет так, что на заставах у Камер-Коллежского вала городовых с души воротит. Сунет ямщик барашка в бумажке, медяков пару, и проезжай. А самые ушлые до Москвы не доезжают. Тормозят в Филях каких-нибудь, товар скидывают, а ночью по льду Москвы-реки на саночках в город затягивают.

— Тоже мимо, Митрич. Обоз телепается неделями. К тому же на тракте лихие люди за медный крестик горло вскроют.

— Значит, чугунка. Николаевская дорога, — констатировал старик и покачал головой. — Быстро, за сутки домчит. Но там свои капканы, Арсений. Жандармы. У них форма синяя, перчатки белые, а хватка такая, что у-у-у. И главная их сила не в шашках, а в проволоке.

— Телеграф?

— В точку. Ежели тут, в Питере, какая крыса филерам шепнет, что груз ушел — телеграмма летит впереди паровоза. В Бологом или на самом вокзале состав уже встретят. Голытьба в третьем классе товар на себе таскает, в подкладке. Но там жандармы шерстят всех подряд: беглых каторжан ищут, студентов буйных. Шмон лютый.

Митрич сделал еще одну затяжку, явно смакуя свои познания.

— Можно, конечно, с кочегаром сговориться. Даешь ему красненькую, он твой мешок прямо в уголь закапывает. Жандарм в белых перчатках в сажу не полезет. А перед депо в Москве, на малом ходу, кочегар скидывает мешок в условленном месте. Еще с товарняками крутят. Пишут в накладной «гвозди скобяные», дают на лапу весовщику, тот лепит казенную пломбу. Пломбу в пути не вскрывают. А самые отчаянные… — старик жутковато усмехнулся, обнажив желтые зубы, — … в гробах возят. Кладут товар, камней для весу и документ: помер, мол, от холеры заразной. Жандармы крестятся и шарахаются.

Выслушав эту лекцию, я лишь криво усмехнулся. Смекалка тут работала отлично. Гроб с «холерным» — это сильно. Хотя и я что-то такое провернул с Рябым. Но все это требовало посредников. Кочегар мог заглянуть в мешок. Весовщик мог сдать.

— Слишком много лишних глаз, — тихо произнес я. — А мне нужно чисто.