— En français, s’il vous plaît! — Гувернер резко развернулся на каблуках, вскинув черепаховый лорнет. — Я жду ответа! Извольте прекратить ваше невнятное мычание, юноша!

Ну, давай поиграем, солнышко мое.

Я улыбнулся самой тупой улыбкой, на какую был способен, стирая любые признаки интеллекта. Рот приоткрыл. Вытаращил глаза в приступе искреннего непонимания и выдал бессмертное:

— Месье, же не манж па сис жур!

Француз осекся, пытаясь переварить услышанное. Не давая ему опомниться, на той же жалобной интонации добавил от души ругани на португальском, въевшейся еще с фавел Рио:

— Vai tomar no cu, filho da puta [1] .

Дюбуа замер, хватая ртом воздух. Он пытался понять хоть слово.

Я подался вперед, сложив руки на коленях, глянул на учителя с обожанием деревенского дурачка и пошел в атаку.

— Мсье, а расскажите про Францию, про Париж! — горячо, с придыханием попросил я. — Бают, там страсть как красиво! Небось, дворцы сплошные, да?

Учитель тут же приосанился, одернул лацканы сюртука и начал павлином выхаживать между книжными шкафами.

— О, Париж, юноша! — Дюбуа заговорил нараспев, закатывая глаза к лепному потолку библиотеки. — Это не просто город, это сияющий купол цивилизации. Вы, в ваших бескрайних варварских снегах, даже вообразить не можете блеск Елисейских полей, утонченную геометрию Тюильри! Франция — это колыбель разума, великая галльская раса, рожденная править умами человечества.

Он начал мерно, с достоинством выхаживать между книжными шкафами, периодически замирая и взмахивая тонкими пальцами с безупречным маникюром.

— У нас каждый нищий обладает большим вкусом в одежде и манерах, нежели ваши первейшие. Вы строите дома из грубых бревен, молитесь деревянным идолам и топите бани, пока в Париже великие кутюрье создают моду для всего земного шара, а философы диктуют законы духа. Россия — лишь огромный, неотесанный медведь, уснувший в сугробе. И только великая французская культура способна состричь с вас эту дикую шерсть и превратить в подобие людей.

Дождавшись, пока гувернер наберет полную грудь воздуха для очередной высокопарной тирады о галльском превосходстве, я невинно перебил:

— А правда, мсье, что вы там лягушек жрете?

Дюбуа споткнулся на полуслове.

— Это ж от нищеты, небось? — Голос лучился искренним, дремучим сочувствием. — Нормального-то мяса нет, вот из луж да болот гадостью и давитесь? Бедолаги!

Аристократическая бледность стремительно покинула лицо учителя. Шея над накрахмаленным воротничком пошла красными пятнами.

— Вы… вы невежественный дикарь! Это деликатес! Haute cuisine! — задохнулся он.