Я понял, что наживка проглочена, и решил добить:

— Вот послали меня, стало быть. — Я лениво отлепился от стены и перевел взгляд на белого как мел директора. — Поглядеть и директора упредить. Чтобы к приему готовился. На днях сюда управляющий его сиятельства лично с казаками да жандармами заедет. Приют проверять. Осмотреть, все ли благочинно, не буянит ли кто, не чинит ли препятствий государеву делу. А там, глядишь, ежели все в порядке будет, может, и сам он… его сиятельство… изволят прибыть.

Под «его сиятельством с казаками и жандармами» можно было представить кого угодно — от принца Ольденбургского, попечителя всех приютов, до самого начальника тайной полиции.

Княгиня сломалась. Рисковать карьерой сына из-за нарушения формы и устраивать скандал перед носом у жандармов ради мести какому-то газетчику она не могла, а потому судорожно вцепилась пухлыми пальцами в рукав драпового пальто своего отпрыска.

— Мы уходим, — сдавленно, почти шепотом выдавила она. Ни угроз, ни визга. Только панический страх.

Барчук дернулся, попытался что-то сказать, сохранить остатки лица, но мать дернула его с такой силой, что он едва не упал. Не сказав больше ни слова, княгиня Белозерская развернулась и позорно, почти бегом бросилась к выходу. Лакеи, почуяв панику хозяйки, беззвучно попятились следом.

Колени мелко задрожали. Мой взгляд скользнул по половицам. У самой стены, одиноко чернела забытая трость. В паническом бегстве франт даже не вспомнил про нее.

Я неспешно, стараясь не выдать предательской дрожи в теле, подошел и нагнулся. Пальцы сомкнулись на гладком, безупречно отполированном дереве.

Я взвесил находку в руке. Тяжелая. Настоящее эбеновое дерево, плотное и крепкое, как камень. Сантиметров девяносто в длину — аккурат под рост этого напыщенного щеголя. Баланс оказался идеальным, грамотно смещенным к рукояти. Это была не просто декоративная побрякушка для светских променадов, а полноценное оружие, которым при правильном замахе можно было легко проломить череп или сломать ключицу.

Массивный набалдашник из куска черненого серебра лег в ладонь как влитой. Я поднес его поближе к тусклому свету из окна, рассматривая тонкую, явно заказную работу. Ювелир великолепно сделал голову оскалившейся борзой — с проработанной до волоска шерстью, прижатыми ушами и крошечными, злобно поблескивающими гранатами вместо глаз. Зверь скалился хищно и надменно. Чуть ниже, на серебряном ободке, вился сложный дворянский вензель.

Тонкая, статусная вещь. Рублей на сто потянет у хорошего барыги, а то и больше.

Я криво усмехнулся, чувствуя, как металл приятно холодит ладонь. Уверенно оперся на серебряную борзую, перенося на нее часть своего веса, и развернулся.