Парадная сторона вокзала сияла лоском — узорная решетка забора, заиндевевший привокзальный сад, синие мундиры жандармских унтер-офицеров, неспешно патрулирующих боковые площади. Фараоны пасли чистую публику первого класса.

— Сворачивай на Варшавский проезд, отец, — негромко бросил извозчику, не вылезая из рогожи. — К товарным дворам вези.

Полозья скрипнули, огибая вокзал. Парадный Петербург оборвался сразу за поворотом. Пролетка нырнула в мир ломовых подвод и кирпичных складов. Навстречу, громыхая железными ободами по булыжнику, тянулись тяжелые телеги, груженые бочками и ящиками.

Вылез я у Товарной конторы, расплатился с ванькой и неторопливо пошел вдоль рельсовых вееров, ковыряя носком ботинка грязный наст и прикидывая, как лучше обстряпать дело. Картина вырисовывалась жесткая, со звездочкой.

Казенные пакгаузы тянулись бесконечной краснокирпичной стеной. Я шел мимо, косясь на кладку — старый, прочный обжиг, на торцах строгие пилястры и фигурные щипцы, на кирпичах отчетливо виднелись выбитые клейма: «Л. Р.» и престижная «НЕВА». Окна — узкие, лучковые арки, забраны толстыми железными решетками. Конструкция брутальная, на века сбитая. Искомый склад обнаружился ближе к концу ветки, со стороны канала. Погрузочные ворота были заперты на тяжелые пудовые замки, на дужках тускло поблескивали казенные свинцовые пломбы.

«Вот оно, сукно. Дней пять у нас есть, не больше», — отметил про себя, фиксируя уязвимости.

Вдоль заборов шастали псы и исходили хриплым лаем, завидев чужака. Чуть поодаль, лениво переговариваясь, прохаживались двое станционных сторожей в тяжелых тулупах. На плечах у обоих — казенные ружья. Сунешься дуриком — вкатают пулю в пузо без лишних разговоров.

В лоб пакгауз не взять. На проезде ворота и подводы шмонают. Помимо канала тупиковая ветка уходила далеко на юг, теряясь в глухой, мрачной низине возле Митрофаньевского кладбища. Из этой темноты Обводный канал был как на ладони.

«Заходить надо со льда, ночью».

Я развернулся и зашагал прочь. План налета лег в голову четкими, ровными мазками.

Добравшись до приюта и прождав у ворот минуты три, пока мне откроют, я задубел окончательно и, наконец зайдя внутрь, выдохнул облегченно. Первым делом двинулся на кухню в поисках еды и горячего чая.

Из глубины главного коридора донесся резкий, издевательский хохот. Звук был неприятный, с гнильцой. Я медленно пошел на шум, мягко ступая.

За углом, прижатый спиной к холодной стене, стоял Яська. Напротив него, расставив широкие ноги в подкованных сапогах, высился какой-то мужик, видимо, новый надзиратель, которого сегодня так нахваливал Феофилактович. Он держал мелкого за шиворот, приподняв над полом так, что ноги Яськи едва касались пола.