Так что оставалась только редакция.

Я осторожно приоткрыл входную дверь, по-шпионски огляделся, никаких признаков опасности, естественно, не обнаружил, малость приободрился и потащил свой мешок в редакцию.

Степаныч пропустил без звука, только что-то под нос себе проворчал.

В редакции стояла характерная для еженедельников неполная тишина, когда до выпуска остаются дни, но надо бы уже начать шевелиться — кто-то курил на лестничной клетке и неразборчиво бубнил в мобильник, кто-то просто с кем-то болтал... Всё как обычно.

До тридцать восьмой комнаты мне добраться не удалось — Митя Пименов, пишущий под псевдонимом «Тётушка Яга», пробегая мимо, вдруг резко затормозил, схватил меня за рукав и вместо «здрасти» горячечно зашипел:

— Кость, ты что?! Там шеф тебя который час требует, прям рвёт и мечет, а ты здесь прохлаждаешься. Господи, что за гадость на твоей голове! Немедленно к нему, а то ты сам его знаешь!

Его-то я как раз мог и не знать. Поэтому спросил, только потом оценив всю глупость своего вопроса:

— Мить, а какая у него сегодня фамилия?

Митя посмотрел на меня, вздохнул и сказал:

— Не. В Одессе такая хохма точно не прокатит.

И я пошёл на ковёр к начальству. Останки Эдуардовой шляпы предварительно засунув в карман.

— Разрешите?

Я просунул голову в дверь и, что называется, окаменел. Передо мной в начальственном кресле сидел урод. То есть это был урод в образном смысле слова, хотя и в фигуральном смысле тоже совсем не Ален Делон. А что урод, так злобность в нем ощущалась неимоверная, почти такая же, как у Лысого в моменты его высшего вдохновения.

Вообще-то излишняя злобность — не лучший подарок руководителю шайки признанных и непризнанных гениев, то есть обычной команды в обычной редакции обычного еженедельника, и до кресла главреда такие добираются исключительно редко, а если даже и добираются, то долго там не задерживаются, есть способы. То есть если начальник просто злобен, это даже и хорошо при наличии должного профессионализма, а если чересчур злобен, то эффект обратный, здесь даже и профессионализм не спасёт. Как говорят поляки, цо занадто, то нэ здрово, так что и здесь сидящий в кресле шефа и совершенно мне неизвестный начальник самим своим присутствием подчеркивал абсурдность и фальшь этого невозможного из миров.

Был он сер (серый пиджак, серая рубашка, бесцветные глаза, пегие волосики), грузен, имел тяжелую морду, которую лицом не всякий может назвать, нижняя губа отклячена, что ещё добавляет ему свирепости. От Лысого его отличало то, что Лысый был хотя бы откровенен в своей злобности, а этот прикрывал её бюрократской физиономией, причём не совсем удачно — морда его «мигала», перескакивая от официальной безликости к выражению дикой злобы и обратно.