— А что? Драгоценность на драгоценность, по-моему, справедливо. Тем более, что твою драгоценность на Сотбисе даже смотреть не будут.

— Ну, ты и сволочь, — сказал Юрка. — Я даже от тебя такого не ожидал.

Однако глаз от ножика не отвел.

— Ну, все, хватит, — сказал я тогда. — Не буду я менять столовые приборы на Катю, и не собирался даже, ни секунды не собирался, даже не воображал, что такое возможно. Я тебе этот нож просто показать хотел, просто показать, как он навсегда разрешает споры.

Юрка посмотрел на меня и открыл рот, чтобы что-то сказать, но не сказал, потому что нож, словно бы против моего желания, взметнулся в моей руке и лезвием полоснул по юркиному горлу, и точно так же, как было с Катей и Эдуардом, голова его полуотрезанная повалилась набок, точно так же из разреза хлынул на меня ниагарский водопад крови. Катя закричала, страшно, нечеловечески, а я подумал — всего только сон, кошмарный сон из шахматного этюда, не больше. Сейчас нажать на кнопочку, и совсем другие дела.

Но на кнопочку я не нажал. Катя продолжала кричать, я посмотрел на нее и увидел, что приникла она к своему Юрочке и пытается голову приставить к шее, и у нее не получается ничего. Я встал, спрятал в карман окровавленный Убнавчел и, глядя в сторону, сказал Кате (или самому себе, не знаю, кому сказал):

— Вот так. Одним спором меньше. Больше я нигде никогда не увижу Юрку. Потеря невелика. Шахматы.

Катя замолчала, я подхватил свою сумку с деньжищами и вышел вон, об усижеле даже не думая. Вообще ни о чем не думая, заморозились мои мысли.

Я прекрасно понимал — убийство в столице есть убийство в столице, тем более такое, очевидное, демонстративное. Я понимал, что, как только я уйду, Катя тут же позвонит в полицию, и полиция тут же станет меня ловить, так что надо было побыстрее убираться из этого мира, но нажимать кнопку усижела я, сам не очень понимаю почему, не спешил. Я вообще не хотел нажимать эту кнопку, вообще никогда, да и желаний для исполнения особых у меня не было, чтоб ее нажимать.

Я думал только об одном — я убил человека. Я, а не нож под названием Убнавчел. И оправдание в том смысле, что это не на самом деле, что понарошку, что это просто ход в идиотском шахматном этюде без прошлого, меня не успокаивало. Меня, извиняюсь, просто трясло.

Я вышел на улицу, сел на знакомлю, ломаную-переломаную скамейку перед подъездом и стал страдать. Это я иронически так выражаюсь, но мне и на самом деле было очень хреново.

Опять я подумал о том, что убив, человек теряет эту самую душу, которая ни точного, ни неточного определения не имеет, и не захотел продолжать мысль дальше, в сторону уточнения, что убийство с целью самозащиты в этот список не входит, а затем, при очень большом желании, можно и собственное убийство туда вписать, логика — такая скользкая, такая послушная штука! Нет, в эту сторону я мысль свою не пустил, отверг панически, лелея собственное покаяние, самопризнание о том, что больше я хорошим человеком считать себя не могу, ибо хороший человек убийствами не злоупотребляет. Убивают идиоты, палачи по натуре, солдаты или все трое в одном флаконе. А хороший человек... ох, блин!... если верить моему собственному определению, может быть и тем, и другим, и третьим.