— Впрочем, выход есть. Ты действительно можешь знать наперёд, что из развивающихся технологий сработает, а что нет. Это даёт существенные преимущества. Только компании придётся основывать самим. И самим заниматься их развитием.

— Я слышал, что любое совместное предприятие с китайцами в конце концов становится чисто китайским, — заметил я.

Старик улыбнулся.

— И это тоже совершенно верно. Поэтому предлагаю конкурировать. Это вовсе не равно враждовать. За нужную информацию мы будем готовы платить капиталом, которого у вас просто нет.

— Он есть, — возразил я. — Правда, пока что он полностью утекает за океан…

— То есть, у вас его нет, — мягко завершил китаец.

— Я работаю над этим, — ответил я, пожав плечами.

— Удачи тебе в этом начинании. Но предложение остаётся в силе. Ты не сможешь собрать нужные инвестиции, чтобы начать работу по направлению высоких технологий. Я могу помочь.

— В обмен на информацию, — уточнил я.

— Конечно, — кивнул китаец. — Всё честно.

— Конкуренты, но не враги, — добавил я.

— Эта модель лучше всего соответствует конфуцианской морали.

— Но не коммунистической.

— Коммунизм — отдалённая мечта, на которую следует ориентироваться. Ты слышал про социализм с китайской спецификой? Вот эта самая специфика — она и есть про конфуцианство.

Я вздохнул. Мой собеседник говорил очевидные вещи, признаваемые на государственном уровне. И всё потому, что я снова не туда завёл разговор, следуя за эмоциями.

— Вы говорили о смерти, — вспомнил я. — К чему?

— Ты не чувствуешь? — китаец пристально посмотрел на меня.

В этом месте действительно было жутковато. Будто на старом кладбище.

— Пожалуй, чувствую, — кивнул я.

— В окрестностях захоронено больше ста человек, — продолжал мой собеседник. — В основном молодые люди чуть за двадцать… тут, знаешь ли, удобно от трупов избавляться. Почва кислотная, тела быстро разлагаются.

— Ясно, — ответил я. После чего спросил, зная, что китаец ожидает от меня именно этого: — Зачем мы здесь?

— ВДНХ — это особенное место. Тут мощные зёрна созидания. Многие творческие люди это чувствуют. Сейчас оно мертво и разлагается — но скажи… ты ведь видел его другим?

Я закрыл глаза и попытался воскресить в памяти картины последних мирных лет, вдруг обнаружив, что эти воспоминания выцвели, потускнели, будто старая плёнка… не осталось ни звуков, ни запахов. Лишь картинки: восстановленные павильоны, толпы отдыхающих, фудкорты, выставки…

— Видел, — кивнул я.

— У меня будет к тебе одна просьба, — сказал китаец, глядя мне в глаза. — Если ты выполнишь её — мы готовы считать, что в расчёте по нашей договорённости о помощи с разными чрезвычайными обстоятельствами.