Тут помимо Устюжанина удивлённо покачали головами все, даже Павлик.

— Идеи-то хорошие были, да про овраги забыли, как водится. Заигрался Хорь. Не успел вовремя ни карты сбросить, ни ноги сделать, а ведь и то, и другое мог, умел, других учил. Давай, друже, за помин душе его и сынов, память им вечная…

Старики-разбойники осушили кубки. А я понял, что ещё хоть одна, крошечная, незначительная, малюсенькая новость о чём-бы то ни было — и у меня просто башка лопнет. Она почти вслух отказывалась принимать дальнейшую информацию. Глядя на нездоровый блеск в глазах Лины и Алисы, можно тоже было предположить что-то подобное. Одному племяннику было отлично — на столе оказались его любимые теперь черничные левашики, и, пока мама с открытым ртом слушала нового бородатого дедушку, он исхитрился зацепить сразу два. Хорошо, что подаренная рубаха его была синяя — щедро политая черничными слюнями, товарного вида она почти не утратила.

— Так, гости дорогие, кто голодным остался? — внезапно спросил Степан. Это хорошо, это правильно. Нам как раз можно было задавать уже только простые вопросы, безальтернативные. И желательно — про еду.

Все загудели, гладя себя по животам, проводя ребром ладони под подбородком или сыто отдуваясь — кто как мог уверял хозяина, что в части питания замечаний не было ни одного.

— Вот и хорошо. Тогда пойдём, горницы вам выделю да покажу. Запоминайте, а то у меня тут потеряться — раз плюнуть. — Это прозвучало чуть тревожно, конечно. — Вы, вну́чки, наверное, на боковую сразу, а мы с Сергуней да Яром посидим ещё чуть. Разговор у нас не закончен. Но коли кто решит остаться — гнать не стану, вам решать.

С этим словами папаша Хэм поднялся, отошёл от стола на шаг и трижды топнул ногой по камню. Мне показалось, что от нашего острова-эстрады стали расходиться круги по воде. А ещё — что под нами шевельнулось что-то громадное, со слона размером. Или больше. Устюжанин тем временем сложил из пальцев на правой руке какую-то немыслимую фигуру, поднёс ко рту и дунул.

Зажмурились все, кроме, наверное, Хранителя — в пещере акустика была потрясающая. И резкий высокий переливчатый звук пронёсся, будто пулемётная очередь. А вслед за ним плавучий остров стал поворачиваться. Золотые низкие ворота, или, вернее, приземистая калитка, в которую мы сюда входили, смещаясь по часовой стрелке, сдвинулась на девяносто градусов. И за ней из лазурной глади поднялся мостик, почти такой же, как тот, по которому мы шли к столу. Только перильца были не белые, а розоватого оттенка, с широкими серыми прожилками. И в конце мостика в стене пещеры засветилась белым двустворчатая дверь. Точно такая же, как та, что была до обеда. Только ручки были не в форме когтистых лап, а вполне обычные, начищенные до блеска, что было видно даже отсюда.