Некоторые люди, если уж решают быть чудовищами, делают это с такой внутренней дисциплиной, что невольно восхищаешься стилем. Чисто теоретически. На безопасном расстоянии. Желательно из другой страны.

— И что ты ответил? — спросила я.

— Что она потеряла право говорить о тебе в таких выражениях.

— Андрей…

— Что?

— Я не знаю, как ты это вообще выдерживаешь.

Он опустил взгляд.

— Плохо.

Честно.

Без попытки выглядеть сильнее.

Я вдруг заметила, что он не ел. Совсем. Чашка чая стояла нетронутая, а на лице была та особая серость усталости, которая приходит не от бессонницы, а от переизбытка внутренних ударов.

— Ты обедал? — спросила я.

Он поднял глаза.

И я почти увидела, как в его голове сталкиваются два поезда: один про драму, другой про быт. И второй, к счастью, оказался устойчивее.

— Нет.

— Отлично. Тогда сядь и молчи. Я тебя накормлю.

Он открыл рот.

Я подняла палец.

— Нет. Не спорь. Это не забота, это санитарная мера. У тебя лицо человека, которого уже можно использовать в социальной рекламе «не забывайте есть во время семейных катастроф».

Он послушно замолчал.

Вот что мне в нем всегда нравилось и бесило одновременно: если я переходила в режим «сейчас будет приказ, потому что иначе никак», он, как правило, не ломался об мужскую гордость, а просто отступал. Не всегда. Но в важных вещах — да.

Я достала суп.

Подогрела.

Поставила хлеб.

Принесла ложку.

И только когда он начал есть, почувствовала странное, почти болезненное облегчение. Какая же все-таки мерзкая ловушка — знать человека слишком хорошо. Сразу замечаешь вещи, на которые другой бы не посмотрел: не ел, не спал, голос сел, пальцы напряжены, плечи каменные, взгляд проваливается, когда думает.

— Вкусно, — сказал он.

— Это ты голодный.

— И это тоже.

Я села напротив со своей кружкой.

— Знаешь, что во всем этом самое нелепое?

— Что?

— То, как легко мы снова оказались в какой-то почти домашней сцене. Ты ешь суп на моей кухне, я слежу, чтобы ты не умер от истощения и эмоционального переутомления, а за окном дети лепят снеговика, который уже сейчас выглядит как наш семейный психолог.

Он посмотрел в окно.

И вдруг, к моему удивлению, тихо рассмеялся.

Низко.

Хрипло.

Устало.

Настояще.

— Похож, — сказал он.

И вот от этого смеха у меня внутри стало как-то слишком тепло. Настолько, что я сразу же насторожилась. Тепло — опасная штука. Особенно после холода. Оно быстро заставляет забывать, сколько стоило тебе отогреться в первый раз.

— Не привыкай, — пробормотала я.

— К супу?

— Ко мне в таком режиме.

Он положил ложку.

Посмотрел на меня долго.

Слишком долго.

— Я не могу не привыкать, — сказал он.