Завхоз выжал сцепление и, проехав очередную колдобину, перекинул рычаг на третью — та еще была дорожка. А ведь, честно-то говоря, давно подмывал Афанаьсич сменить машиненку, подумывал, да не торопился: и скопидомничал — ездит ведь! — и привлекать внимание опасался, больно уж соседи по дому попались ушлые. Ничего, еще немного — и хватит на собственный домик с гаражом и садом, а уж опосля…

Все эти радужнеы мечтания — была такая уверенность! — скоро, совсем скоро, станут настоящей явью. Хоть под старость пожить по-человечески. Несмотря на шестой десяток, выглядел Афанасьич вполне моложаво, благообразно даже — среднего роста, подтянутый, с седыми, тщательно подстриженными, усиками и небольшой лысиной. Под глазами, конечно, морщинки — чего уж скрывать? — но небольшие, не сразу и заметные. В общем, пожить еще можно было.

Проскочив на мигающий зеленый, завхоз подъехал к вокзальной площади — как раз успел к подошедшему поезду — остановил машину рядом с такистами-частниками, те покосились нехорошо — конкурент, что ли, мать его за ногу?

— Друга встречаю, — вальяжно вылезая из салона, счел необходимым пояснить Афанасьич. — А, вот и он, кажется…

На перроне средь хлынувших от поезда пассажиров торчала этакая жердина — высокий, несокльок сутулый, мужчина неопределенного возраста, худой, черноволосый, с длинным, выступающим вперед носом и глубоко запавшими глазами. Одет незнакомец бы вполне себе небрежно — короткие серые брюки, открывающие носки, серенький пиджачок, рубашечку в клетку… Как все… правда, рожа… Во сне увидишь — вскрикнешь.

Глаз у Афанасьича глаз был наметан, завхоз сразу сообразил — сутулый в этой толпе чужой, иностранец. Постоял немного, подождал, когда схлынет народ, подошел ближе:

— Мистер Чинетти?

Сутулый вздрогнул, но тут же заулыбался, кивнул:

— Да, да, Чинетти. А вы из интерната?

По-русски он говорил неплохо, с небольшим таким, слегка неприятным акцентом, словно бы подрыкивал в конце фразы. Интересно, хватит ли у него денег? Должно быть, хватит, раз приехал.

— Прошу! — Афанасьич гостеприимно кивнул на авто. — Поехали.

В дороге — а до деревни, до интерната от станции было километров тридцать — иностранец оказался словоохотлив, правда, о себе не говорил, все больше расспрашивал. Про интернат, про воспитанников, про деревню. Завхоз терпеливо отвечал на все вопросы, недоумевая — чего ж про Димулю не спросит? За ним ведь и приехал вроде… О, вот, спросил, наконец. Но как-то не особо заинтересованно, мельком, словно бы и не нужен был ему этот мальчишка, так просто приехал, прокатиться-развеяться. Впрочем, среди иностранцев всяких чудиков хватало. Может, специально не расспрашивает о том, о ком надо, кто его знает?