Мухи облепили мужчин. Тела на крестах зашевелились. Их кожу словно покрывал слой ворсистой ткани, пропитанный маслом. Чёрной и блестящей. Если они и кричали от боли, или хотя бы мычали, услышать этого было невозможно. Жужжание и улюлюканье толпы было невыносимо громким.

Казнь продолжалась недолго.

Разбухшие мухи слетели с тел и начали возвращаться в рукава рясы мелкими стаями. Я моргнул пару раз, как тела на крестах очистились. Все до единой мухи скрылись внутри рясы, оставив после своего пиршества высушенные тела.

Мужчины на крестах выглядели скверно. Они не шевелились, и стали какими-то… твёрдыми. Искусанная кожа побагровела и стянулась, облепив кости словно намоченная бумага. К двум крестам были прибиты скелеты в коричневых целованных. В пустых глазницах поселилась жуткая тьма. Даже усохли губы, оскалив пожелтевшие зубы. Челюсть ближайшего к нам мужчины откинулась, и наружу из опустошённой глотки вместо слов вырвалась тонкая струйка жужжащих мух.

Сморщенные тела на крестах стали похожими на сухофрукты.

Ряса монаха продолжала исходить волнами. И когда последние мухи исчезли в его рукавах, он прожужжал на всю площадь.

— Их кровь — плата за чистоту души. Плата, за чистоту тела.

Монах подошёл к сморщенному телу, схватился почерневшими руками за запястья трупа и сорвал его креста. Раздался неприятный звук рвущейся плоти, а затем удара черепа об асфальт. Фигура в грязной рясе швырнула беднягу прямо на камни, прямо в вопящую от зрелища толпу. А затем и второго.

Толпа не отступила, даже когда одно из изуродованных тел подкатилось впритык к подошве их ботинок. Наоборот. Люди бросились топтать остатки того, что совсем недавно было человеком.

Я терпел всё это только потому что мне нужна была информация. За спиной загадочной фигуры простиралось голубое море и омывался волнами причал. Пустой, лишь рыболовные лодки. И ни одного корабля, способного увести от сюда прочь хотя бы пол сотни человек.

Я видел, как заходило солнце, то прячась за один крест, то за второй. И не было никаких сомнений, что дубовое распятье испачкается потом еще не одного десятка человек. Те двое, что были растоптаны в пыль беснующейся толпой, ни в чём не виноваты. Сама толпа казалась мне повинной во всех грехах, обрушившихся на не только на их головы, но и земли. Место каждого ликующего смерти проходимца там, на дубовом кресте под жаром утреннего солнца.

И весь этот суд скорее смахивал на самосуд, устроенный лживыми судьями.

Взбесившаяся толпа оставила после себя от трупов пыль и чудом уцелевший череп. Он выкатился на площадь, стуча по серому камню, и покатился дальше, пока не ударился о каменные ступени. Опустошённые глазницы в последний раз взглянули на толпу и разлетелись на осколки. Болезненно чёрная ступня спускающейся по лестнице фигуры в рясе раздавила череп, забив щели между камнями осколками костей.