Когда всё началось, они все разделись. Все деревенские мужики начали стягивать с себя одежду, стоило моей алой глади добраться до их ног. Конечно же, сами того они не хотели, всё случилось по моей воле, но они не имели никакого права облачаться в благородный доспех поверх своих пыльных обносок.

Когда я принимал свою силу, я был обнажён. Когда Осси получала свою силу, её тело было обнажено. Другие не смеют нарушать правило.

Другие бранились, ругались и возмущались. Стояли в лучах обеденного солнца и послушно раздевались, обнажая свои трясущиеся от страха тела.

Смелая женщина с пожелтевшими зубами швырнула грязную юбку к моим ногам. Скрыв от моих глаз свои груди и лобок обеими ладонями, она прошипела:

— Я хочу быть рядом со своим мужем!

Её сила воли и смелость должны быть оплачены щедро.

Она вдруг опустила голову и замычала. Попыталась отойти от меня, но его ступни глубоко увязли в алой глади.

— Не бойся, — сказал я, мягко улыбаясь. — Больно не будет.

Но страх в её сердце оказался крепче моих слов.

Тонкие сосуды быстр оплели её ноги, и ползли вверх, к самому животу. Женщина пальцами пыталась ухватиться за маслянистые тросики, пыталась их отодрать от своей кожи. Рычала, мычала и кричала, но ничего не получалось.

— Замолчи! — взревел я, уставившись на неё.

Помогло.

Женщина подняла глаза и заткнула рот. Стиснула так сильно губы, что те поболели.

— Прими силу, которую я тебе дарую, — сказал я. — Прикрой глаза, и насладись ею. Дай теплу пропитать каждый клочок твоей плоти.

В ответ она кивнула и сильно зажмурилась. Женское тело еще сотрясалось, но это уже был не страх. Адреналин расползался по её жилам вместе с моим даром. Тяжелое дыхание медленно успокаивалось. В последний раз она дёрнулась, когда упругие струйки крови затекли к ней в нос, уши и рот.

Всё закончилось, когда женщина с пожелтевшими зубами открыла веки и узрела мой лик через окровавленные глаза. Она с трудом разжала занемевшие губы, за которыми зубы окрасились в белый, и издала свой первый звук. Бульканье вырвалось из её зевы с каким-то натужным скрежетом. Кровь, заполнившая её легкие, мешала ей произносить слова, но скоро она привыкнет. Скоро она научится.

И так было везде. В каждой деревне, которым не было счёта. Сколько было деревень — я не считал. Где были дороги, туда я и гнал. Сколько прошло дней? Я не считал. Дни стремительно сменялись ночами, ночи — утренним солнцем. Люди вопили и кричали каждый день. Я собирал толпы и обращал их в себе похожих. Я делал из них армию.

Их крики слишком быстро меня утомляли.

Их вопли пробуждали во мне злость, которой я хотел воспользоваться и обрушить всю силу на их хрупкие плечи! Но сейчас, стоя на самой грани между добром и злом, внутри меня заговорил второй голос. Он был всегда со мной, но раньше он лишь нашёптывал мне успокоительные речи. И если бы не он, злость уже бы сжимала копьё в моих руках и разила всех, кто только смел открывать передо мной глотки и призывать к рассудку.