— Отдохнём, — прошептал я. — Война закончится, и отдохнём.

— Твои губы произнесли слово «война» с какой-то жуткой обыденностью. Это слово вселят страх в людские души, сводит с ума, обращает в бегство. А ты так спокойно это произнёс, что даже я испытываю страх.

— Мои родители не посещали церковь. И не водили меня по праздникам в храмы. К аромату ладана и дымке свеч я начал привыкать только с приходом войны в наш дом. Привычный мир дрогнул, вернув в наши руки и головы старые обычаи и традиции. Это так забавно. Люди вспоминали как нужно креститься. Батюшки прислушивались к пению местных старух и вторили им своим безмолвным шевелениям губами, так как давно всё позабыли. Забыли песни. Забыли молитвы. Забыли Бога.

— Ты не рассказывал мне о своём детстве, — Дрюня повернул ко мне голову и попытался прищурится.

Краешком глаза я видел его попытки залезть в мою душу, добраться до самого дна. Раньше ему всегда было плевать на наше прошлое, но сейчас, когда мы проделали столь сложный путь и чудом остались в живых, мой друг становится сентиментальным. В его глаза появляется мудрость и ответственность, делающая его чуть слабым.

— Как можно рассказывать о том, чего у меня не было. Детство… — я не хотел, но улыбка сама появилась на моём лице. — Но вот то, что будет впереди, — мы расскажем вместе.

— Мне с трудом верится, что твои уста могли произнести такое.

— Нам нужна армия, — сказал я. — Иного выхода нет.

— Ты хочешь обратить всех жителей каменного города в кровокожих? Ты хочешь из крестьян, женщин и детей сделать свою армию?

— Нет. Их обращение в кровокожих станет для них искуплением вины.

— Вины⁈ — бульканье, вырывающееся из глотки моего друга, заметно усилилось. — За что?

— Вчера я стоял в людской толпе, когда на площади казнили людей. Как думаешь, хоть каплю сострадания я ощутил? Переживание, или страх?

Дрюня молчал. Лунные глаза вперились в моё лицо, столкнувшись с неприятной истинной.

— Я ощущал каждого жителя, — продолжил я, — залез каждому в голову. И знаешь, что я там нашёл? Ненависть и злобу. Эти люди вызывают у меня лишь отвращение. Во мне вскипает гнев, и жажда наказать каждого за их деяния и мысли!

— Судьба этих людей незавидна, и они не виноваты в том, что с ними случилось. Многие годы они живут под гнётом жестокого узурпатора.

Я улыбнулся от наивности моего друга и тихо рассмеялся.

— Эти людишки приняли его, — сказал я, убрав с лица улыбку. — Пустили целиком в свои сердца. Пустили в свои души со всеми страхами и ужасами. Отдались ему со всеми потрохами и присягнули. Общество отравлено, все, до единого жильца. И у нас есть только одно противоядие — война.