В итоге я перепугал своей мрачной физиономией Лемешева чуть ли не до инфаркта — он как открыл дверь, так и обмер весь.

— Что-то случилось? — пролепетал перегонщик, явно опасаясь дурных известий об аресте машин или кардинальном пересмотре условий сотрудничества.

— Зуб болит, — отбрехался я, решив на будущее тщательней следить за выражением лица, и протянул руку.

Лемешев тут же вложил в неё пухлый газетный свёрток и сказал:

— Здесь всё, как и договаривались с Владиславом Николаевичем.

Вот тебе и конспирация! Хотя… машину же как-то Козлов должен был на себя оформить, пришлось представиться.

Я спрятал свёрток в глубокий внутренний карман, застегнул куртку на все пуговицы и спросил:

— Когда следующая партия ожидается?

Перегонщик развёл руками.

— Сначала с этими разобраться нужно! Пока с долгами рассчитаюсь, пока снова мужиков соберу. Середина-конец ноября, раньше точно не получится.

Я кивнул и вышел на улицу, не позабыв сунуть руку к убранному в боковой карман револьверу. А во дворе — тишина и спокойствие. Да ещё обратил внимание на знакомую красную «пятёрку». И в самом деле обменялись машинами, выходит…

Время поджимало, и домой я заходить не стал, забежал в гараж, кинул сумку с тетрадями на верстак, развернул газетный свёрток и отсчитал восемьсот марок десятками и двадцатками. Стопка получилась достаточно толстой, едва уместил её, сложенную надвое, в жестяную банку из-под леденцов. Запаивать в целлофановый пакет не стал — надолго оставлять деньги в тайнике в любом случае не собирался.

Дальше поспешил в кафетерий, но на углу дома не удержался и свернул к телефонной будке. Набрал номер квартиры Марченко и, услышав Зинкин голос, сказал:

— Привет! Как дела?

Получилось неожиданно напористо, и девчонка немедленно окрысилась:

— Пока не родила!

— Ну, Зин…

— Извини, Серёжа. Я вся на нервах. У тебя всё хорошо?

— У меня — да. А ты как?

— Без изменений, — сообщила Зинка и уточнила у кого-то: — Что? — А потом вновь обратилась ко мне: — Ксюша говорит, будет с нашей лялькой нянчиться, чтобы я успевала уроки сделать.

Удивительное дело, но мысль о возможном отцовстве ни раздражения, ни страха не вызвала, и я рассмеялся.

— Это она сейчас так говорит! А как до дела дойдёт — так сразу в кусты.

— Я ей так же сказала, — фыркнула Зинка.

— Сапоги-то отбила в итоге? — поинтересовался я. — Не заставили на помойку отнести?

Тут я нисколько не ёрничал: мой подарок понимания у тёти Софьи не нашёл; скандал, со слов Зинки, разразился грандиозный.

— Под конец мама сказала, что в этих сапогах могу сразу к тебе жить идти, — рассмеялась девчонка. — Ну я обулась и пошла собирать вещи.