Верила ли она? Верил ли он сам в то, что прощает? Вот только что, стоя за дверью дома, он знал, что никогда не простит и никакое искупление ничего не изменит. Но все изменил восхищенный взгляд молодой женщины, хрупкой и беззащитной, всецело зависимой от него. О, Творящие! Он мог бы провести ее вашими путями, воочию показать, что нет в мире большего проклятия, чем человеческая ненависть к ближним и самим себе, и что доброта и вера в свои силы — самый надежный щит. Но это была бы инициализация, а превращать ее в полноценного мага нельзя, невозможно… и так жаль. Пусть хотя бы ощутит прилив бодрости и телесных сил.
Он крепче сжал ее руку. Всетворящее пламя, которое он целый день, как мог, сдерживал, мягким ласковым сиянием полилось из его ладоней. Воздух затрещал мелкими разрядами, наполнился запахом грозы, пламя свечей и лампад взметнулось ввысь и выровнялось стройными прямыми струями. И тут же комната начала преображаться: со стен и потолка хлопьями слетала пыль, чтобы мгновенно сгореть и рассеяться; с бронзовых канделябров, медных ламп и частей мебели исчезла патина; трещины и царапины на дереве, на лаке и коже, щербинки на камне и лепнине, сглаживались и пропадали. То тут, то там вспыхивали и гасли блуждающие огни.
— Силой и властью старших родов Орбина принимаю на себя все клятвы и проклятия и свидетельствую: покаяние принято, месть свершилась. — закончил Адалан.
Стихли слова, померкло сияние ладоней, но девчонка в постели смотрела на него уже совсем иначе: удивленно и даже радостно. На пару мгновений глаза их встретились, и робкая улыбка осветила ее усталое лицо. Он тоже хотел улыбнуться, но не смог. Лишь пожал на прощание ее пальцы, а потом поднялся и вышел.
Через короткий коридор, через зал в дверь… но, видно, заблудился, и оказался не перед воротами на улицу, а на заднем дворе. Пока он был в доме, успело совсем стемнеть. Но двор, а вернее небольшой садик, освещали четыре фонаря в виде цапель, поднявших ажурные крылья. Дождь по-прежнему монотонно осыпал землю, и в свете фонарей весь сад блестел, напитанный влагой. Заднюю стену дома сплошь обвивал толстый ветвистый ствол глицинии, под окнами все еще цвели последние хризантемы и герберы, а в самих окнах можно было различить как раз ту комнату, которую он только что оставил. Тепло, уют, тихие взволнованные голоса, заботливые руки — все там, а Адалан тут, один… и Сабаара нет, остался с Ваджрой. Впрочем и правильно, там он нужнее. А он сделал все, что мог, и теперь оставалось только ждать. За толстыми стеклами и шумом дождя происходящее в доме было почти не слышно, но по суете он понял: началось… значит, помогло.