Но если с детьми Изани все обстоит так, как ему доложили, магистр — Нарайн даже про себя не хотел произносить его имя снова — магистр прав: закон требует выдать детишек, взявшихся за магию, ордену. Никто другой не сможет сломить сопротивление Гора, только избранник. Только его прямой приказ. И этого приказа требует от него сын, которого когда-то он сам с облегчением отдал… Какая ирония!

Пока мылся и собирался, Нарайн раз за разом прокручивал в уме предстоящую встречу, все больше убеждаясь, что подготовится к ней невозможно. А когда уже почти вышел из дома, на пороге его остановила прислужница жены.

— Позвольте, господин, — пролепетала изящная маленькая берготка, и низко склонила голову — маленький бриллиант блеснул на крыле носа.

— Что тебе, Кер?

— Моя госпожа просит, чтобы ты не уходил, не навестив прежде ее. И госпожа целительница должна обязательно с тобой поговорить.

Еще и это… Луциата должна родить со дня на день, а он за делами избранника и думать о жене забыл. Хорошо славная Мелья от нее не отходит. Она — лучшая лекарка в Орбине, по пустякам звать не будет, раз хочет что-то сказать, он обязан выслушать. Нарайн вернулся и вслед за прислужницей направился в комнату супруги.

— Доброе утро, Лу, — сказал он, входя.

Несмотря на холодную дождливую погоду, окно было выставлено, по комнате гулял сквозняк. Луциата, закутанная в шерстяную мантию, сидела в глубоком кресле у окна и что-то шила. Услышав его, она вздрогнула и тихим эхом повторила:

— Доброе утро.

Глянула в лицо и тут же опустила глаза к работе. Все тот же испуганный ребенок. Хотелось быть с ней помягче, но к стыду своему Нарайн не понимал, как это делается.

— Ты звала? Что-то случилось? — он подошел и, прося отвлечься от работы, взял ее за руку. Вопреки ожиданиям пальцы ее оказались теплыми, почти горячими. — Ты нездорова?

Окно комнаты выходило на небольшой садик. Весной и летом он утопал в цветах, но сейчас вид скрашивали только мокрые осенние листья, бурые, как запекшаяся кровь, уже увядающие хризантемы, да свисающие с оконного проема голые плети вистерии. Унылое зрелище. На этом фоне Луциата казалась такой же тусклой и печальной: худенькое личико с остреньким носиком и припухшими губами. Большой живот неестественно выделялся даже под широкими складками мантии.

— Все хорошо, — все также тихо прошелестела она, — Прости меня…

— За что? — он попытался улыбнуться. Улыбка могла помочь… хотя с этой девчонкой никогда не знаешь, что поможет, а что напугает и расстроит еще сильнее. Да и он совсем не Вейз, чтобы очаровать кого-то одной улыбкой.