Говорил он тихо — боялся, голос задрожит от волнения. Не хватало только их одобрения выслушивать. Но ничего, просьба прозвучала твердо. Экзаменаторы и даже зрители, что сидели ближе начали переглядываться. Только магистр Майяла, казалось, ничуть не удивилась, она сразу спросила:

— На шести или восьми опорах?

— Связанный двойной: на восьми внутренний, на пяти внешний. И полную блокировку силового колодца башни.

Она приподняла брови, но ничего не сказала, только кивнула в сторону:

— Датрис?

Датрис поднялся и, со всегдашней своей ухмылкой бросив: «Чудишь, золотой ты наш», выбрался из-за стола. Обвал в предгорьях Поднебесья обошелся магистру недешево: он нажил грубый шрам на лбу, охромел и потерял два пальца на левой руке, потому ходил в перчатке и с тростью под локоть. Впрочем, лоска и язвительности это ему не убавило. Мастерства тоже, вот хоть сейчас можно было убедиться. Он двигался по залу быстро и точно, и сложные построения силовых линий вспыхивали вслед за его шестом с кусочком угля на конце. Адалан и не заметил, как сам попал под влияние печатей, связанных двойным кругом: все никак не мог оторвать взгляд от переливов цветных витражей в мареве силового барьера. Лишь когда Датрис, вытирая пот и с трудом волоча ногу, отошел в сторону и привалился к стене, а Майяла попросила тринадцать добровольцев из числа зрителей встать в круг и сомкнуть щиты, Адалан опомнился и тоже прошел в центр блокирующей печати. Установил штатив, закрепил кристалл в цанге и отрешился от внешнего мира. Щиты здорово помогали: толпа людей за ними, яркий осенний день, разноцветие одежд и возбужденный гомон — все потухло, сгладилось, стало нездешним, почти невидимым и неслышимым.

Был только он, Адалан-одуванчик, цветок, похожий на солнце… или маленькое солнце, похожее на цветок. А перед ним — пустота: пути богов, которые еще предстояло открыть. Мир поддавался нехотя, совсем не так, как это бывает — мгновенно и ослепительно — если смазать ноздри пыльцой куцитры. Но дурмана на испытаниях магистры не допустят. Да он и сам бы ни за что не ввязался в эту авантюру, не будучи уверенным, что его рассудка хватит, чтобы не допустить прорыва бездны, как уже случилось однажды.

Ничего, даже и без куцитры дело шло неплохо: цветок-солнышко набухал в груди, рос, превращаясь в настоящее солнце, десяток, сотню… тысячу солнц — и сила загудела, потекла по рукам упругим потоком, наполняя тьму кристалла. Мир раскрылся: свобода — всей своей мощью, закон — жесткими правилами причин и следствий. Сияющая искра, сжатая между пальцами и кристаллом, начала уплотняться, еще и еще, пока не породила вещество: каплю, тяжелую, как тысяча тысяч поднебесных гор… Песнь Всетворения возникла и зазвучала сама собой.