— Прошу справедливый сурверский суд быть помягче к Сержу Бугрову. Повторю — он не жестокий и не злой. Он просто тупой. И даже в свои двадцать пять лет не понимает, что нельзя даже в шутку оскорблять других людей. Да… он просто тупой… На этом сурвер Амос Амадей закончил говорить под запись. Отбой.
Красный квадрат погас не сразу. А когда погас, я добавил:
— На суд я не пойду. Имею на это право. Ничего другого я не скажу. И того же самого, но без упоминания офицера Лэдда, я повторять не стану. Мою просьбу о смягчении наказания вашему сыну вы получили. Содержимое того рюкзака мне тоже неинтересно. Мы закончили:
Оглядев стоящих полукругом у моей двери сурверов, я коротко кивнул и сделал шаг назад, возвращаясь в комнату.
— Напоминаю об уважении личного пространства. Не стучите. Не досаждайте мне, — говоря это, я взглянул в пустой угол рядом с дверью.
Там ничего не было, но стоящие по другую сторону двери этого видеть не могли.
Кивнув еще раз, я закрыл дверь, а следом запер замок и не забыл про щеколду. Вернувшись к кровати, я улегся, поставил на грудь банку со сладкими кабачками и, прямо пальцами доставая вкуснятину, принялся есть, не переставая внимательно вслушиваться. Там, снаружи, вскинулся было резкий голос офицера, но тут же угас, а затем общий бубнеж медленно удалился в сторону ведущих от Манежа коридоров.
Когда же кончится уже эта ночь?
Тяжело вздохнув, я продолжил впихивать в себя вкусные кабачки — слышал, что в древние довоенные времена они были великой редкостью, тогда как других овощей было всегда в избытке — и мысленно составлял список тех, кого успел зацепить своими словами и делами.
А список немаленький такой получается…
Настолько немаленький, что следующий вопрос напрашивается само собой — как скоро меня изобьют снова? И выдержит ли моя начавшая болеть голова…
Глава шестая
Я не смог уснуть.
Боль утихла, исчезло даже поднывание в шее, что серьезно тревожило меня. Подступивший после короткой беседы приступ тошноты незаметно ушел. Желудок был полон сладкими кабачками, также был выпит весь вкусный рассол, плюс туда же ушла лепешка, что принесла сытость.
Но сон не шел…
Пролежав в постели пару часов, я понял, что в ближайшее время сон ко мне не придет. Возможно, это были последствия избиения, сменившиеся с дикой сонливости на ненормальную бодрость сознания. Но, скорей всего, во всем виноват бесконечный поток мыслей, что протягивался сквозь мою голову как окровавленный пучок колючей проволоки, терзая и пугая меня мною же выдуманными последствиями…
Встав, я включил свет, огляделся и… принялся одеваться. Натянул старые тренировочные штаны, следом носки и ботинки, все еще покрытые грязью и кровью. Чистить их сейчас резона нет. Футболка, старая легкая куртка, серая бандана с белым застиранным узором. В рабочий рюкзак улетела последняя лепешка, пять динеро, заряженный покалеченный фонарь и сверток инструментов. В правый карман куртки рукоятью вверх поместилась привычная отвертка, а в левом скрылись складной нож, таблетки и металлическая коробочка с мелочевкой. Постояв с пару секунд перед дверью, я подбросил на ладони ключ и шагнул вперед, покидая такую безопасную берлогу.