Он сел за стол, достал бумагу и начал писать отчёт. Пальцы держали ручку, как чужую. Он вывел дату, потом «в связи с…» и остановился. Что бы он ни писал дальше, получалось одно слово. Я. Я подписал прогулку. Я отдал приказ. Я не дождался. Он зачеркнул, начал заново, зачеркнул опять. Любой из его прежних способов сейчас не работал: ни разложить по пунктам, ни найти причину внутри причин, ни убедить себя, что тринадцать спасённых перевешивают одну сломанную ногу. Арифметика сходилась, и от этого было только хуже.
Он поймал себя на том, что прислушивается. Не к ветру. К тому, что внутри. И там, где последние дни ходил из угла в угол Зверь, было тихо. Зверь лежал. Впервые Эрик увидел его так ясно: большой, облезлый, с седой мордой, он устроился в дальнем углу клетки и положил голову на лапы. Смотрел на него. Это пугало больше, чем когда он метался.
Корабль накренился, стены скрипнули. Эрик встал, натянул куртку и вышел, не думая, куда. Ноги сами вынесли его на корму, на открытую палубу, где в обычные дни пассажиры курили и фотографировались на фоне пенного следа. Сейчас там никого не было. Ветер ударил в лицо сразу, влажный и плотный, как мокрое полотенце. Он вцепился левой рукой в леер, потому что правая, как он обнаружил, опять была сжата, и разжать её он не пытался. Внизу, в темноте, ревела вода. Брызги долетали до лица и холодили щёки, и он стоял, не двигаясь, и ждал, что в голове наконец зазвучит его ровный, привычный, разумный голос.
Голос не пришёл. Вместо него пришло другое. Какой-то давний, забытый звук, будто тонкий лёд трескается под ногой. И сразу вслед за ним лицо девушки, смеющейся над чем-то у него за плечом.
Ему было двадцать, и звали её Ханна. Она училась на архитектурном, рисовала на салфетках, на ладони, на полях его конспектов, и смеялась громко, без оглядки, запрокинув голову. Ему это нравилось до боли. Он сам так не умел и не знал, кто разрешает так вести себя. Шесть месяцев они были вместе, и все шесть он держал в голове одно слово и ни разу его не сказал. Боялся. Ведь его учили, что такие слова дают другому власть, и тот, кто их говорит первым, проигрывает.
Сказал он в январе, в три часа ночи, на общей кухне в общаге, где пахло жареным луком и одна лампа мигала. Голос у него сломался на полуслове. Ханна посмотрела на него, потом прикладывая ладонь к его щеке.
- Ты такой серьёзный, - сказала она. - Это мило.
Он взял это за «да». Два дня ходил, как пьяный, всё вокруг было ярче, и время от времени ему хотелось смеяться без причины. На третий вечер была вечеринка у кого-то из её группы. Он пришёл раньше всех, с цветами, дурак, с букетом из киоска на углу, и дверь была приоткрыта. Он услышал её голос раньше, чем успел постучать.