Ариадна медленно наклонилась вперед, положив свои мокрые ладони на его мокрые щеки.
— Ты забрал всё моё одиночество, Эрик… — выдохнула она, и её голос прозвучал с той абсолютной плотностью, которую невозможно подделать.
Он закрыл глаза, накрыв её руки своими ладонями, прижимая их к своему лицу, и сделал глубокий, дрожащий вдох.
Они вернулись из ванной в полумрак каюты, где прохладный воздух мгновенно отозвался на их омытой коже колючими мурашками.
Эрик осторожно опустил Ариадну на мягкую постель и улегся рядом, укрывая их обоих теплым покрывалом. Он не отстранился ни на сантиметр. Его длинная мускулистая нога перехватила её бедра, а широкая ладонь притянула её к себе так, что Ариадна оказалась лежащей грудью на его груди — в абсолютной, открытой незащищенности.
Сердце к сердцу. Кожа к коже.
В каюте стояла тишина, прерываемая лишь глухим гулом за бортом, где океан лениво качал стальной корпус лайнера.
— Замри, — тихо пророкотал Эрик, и его пальцы мягко зарылись в её влажные волосы на затылке. — Не думай. Просто дыши вместе со мной.
Ариадна прикрыла глаза, прижимаясь щекой к его горячей ключице.
Эрик сделал медленный, глубокий вдох — и Ариадна почувствовала, как её собственная грудная клетка подстроилась под его ритм. На его выдохе она делала вдох, вбирая в себя тепло его легких, а на её выдохе он заглатывал её горячий воздух.
Эрик проснулся за час до рассвета, как просыпался всегда, и в первые секунды никак не мог понять, что именно изменилось, пока не осознал, что в голове у него непривычно тихо: не разворачивался сам собой холодный выверенный список дел, который обычно возникал ещё до того, как он открывал глаза, не звучали ни ледовые сводки, ни звонки, ни решения, которые никто, кроме него, не мог принять, а вместо всего этого была тяжесть на груди, ровное тёплое дыхание у самой ключицы и чужая ладонь, лежавшая на его рёбрах так, словно всегда там лежала.
Ариадна спала, уткнувшись лицом в его плечо, тёмные волосы разметались по подушке, на щеке отпечаталась складка простыни, а губы были чуть приоткрыты, и каюту заливал серый предрассветный свет, в котором тускло мерцал глубоководный камень на её руке, отчего у Эрика что-то нехорошо сжалось под рёбрами. Он лежал неподвижно, слушая её дыхание, и ровно десять секунд не думал ни о чём, а для человека, чей разум работал как суперкомпьютер двадцать четыре часа в сутки, это оказалось настолько непривычным, что почти напугало его.
А потом включилось рацио, и вошло оно без стука, как входит то, что слишком долго было хозяином в доме, спокойно, по пунктам, голосом человека, который всегда оказывался прав: