Он оделся быстро, в рабочее, тёмный свитер, тяжёлые ботинки, часы, и, увидев на столе блокнот с гербом лайнера, взял ручку и написал первое, что пришло в голову, «Моя девочка», но, посмотрев на эти два слова, которые накануне вывел на графитовой карточке, почувствовал, что они принадлежат кому-то помоложе и наивнее, кому-то, кто верил, что так можно. Он зачеркнул их, вырвал листок, смял его и взял следующий, на котором написал:
«Срочные вопросы с капитаном. Завтрак доставят в каюту. Э.»
Он заметил, что вместо имени поставил одну букву, понял, что это значит, и всё равно не взял другой лист, а положил записку на подушку рядом с её рукой, и в дверях остановился, но не обернулся, потому что, как он подумал потом, если бы обернулся, то не смог бы уйти.
Коридор встретил его тишиной и приглушённым запахом дорогого ковра, лайнер шёл сквозь серое утро, вздрагивая на длинной зыби, а Эрик шагал вдоль него быстро, будто опаздывал, и узнавал этот шаг, потому что так он уходил с переговоров, шедших не так, как он хотел, и так когда-то уходил из дома, где его не ждали. На мостике пахло кофе и мокрой шерстью, и капитан, не спавший так же, как и он, оторвался от карты и спросил, всё ли в порядке.
- Да, - ответил Эрик низким ровным голосом. - Всё под контролем.
Слово лежало во рту, как холодный металл, и он подошёл к столу, провёл пальцем по линии курса и нашёл то, что искал: тёмное пятно на гидролокаторе, ледовое поле впереди и под ним неизученную впадину, к которой он решил идти сам.
- Мы пойдём туда, и погружение я проведу лично, - сказал он, а когда капитан напомнил, что у них есть команда операторов и он не обязан этого делать, ответил, не повышая голоса, но так, что разговор оказался закончен:
- Это моё оборудование и моя экспедиция, подготовьте аппарат на завтра.
Он отвернулся к окну, за которым плыл равнодушный ослепительно белый лёд, и в стекле на секунду мелькнуло его собственное лицо, гранитное, спокойное, лицо человека, у которого всё под контролем, и Эрик долго смотрел на него, не в силах вспомнить, было ли оно у него вчера.
Утром лайнер стоял, и Ариадна поняла это ещё до того, как открыла глаза. Исчезла та длинная убаюкивающая зыбь, которая последние дни качала каюту, как огромную колыбель, и вместо неё установилась плотная неподвижная тишина. Её нарушало только редкое сухое потрескивание, доносившееся будто из самой толщи воды.
Рядом с подушкой не лежало ни записки, ни следа его присутствия, потому что вчера она сама вышла из его каюты и не вернулась. И всё же рука по привычке нашла прохладную простыню, помедлила на ней и вернулась к груди. Под тонкой тканью ровно, без суеты билось сердце женщины, которая решила не убегать от собственной боли и не кормить её.