- Красивое кольцо, - сказала Лика, не скрывая, что смотрит на него в упор. - Я знаю Эрика давно, и вот что странно: он не из тех, кто дарит кольца, он из тех, кто дарит чеки на благотворительность и нужные знакомства.
- Значит, у нас с вами о нём разные впечатления, - спокойно ответила Ариадна.
Укол был точным и пробным, как бывает у женщин, которые проверяют прочность чужой брони, прежде чем ударить по-настоящему. Под рёбрами у Ариадны пробежала тонкая холодная трещина, та самая, о которой час назад говорила Ингрид. Её внутренний голос, тот старый страж, успел нашептать, что вот оно, всё как у всех, с кольцом и без. Она не спорила с этим голосом и не признавала его правдой. Она просто улыбнулась Лике той ровной доброжелательной улыбкой, которую ещё в старой жизни научилась надевать на переговорах с людьми, желавшими увидеть, как она дрогнет.
- Не обижайтесь, это я из зависти, - засмеялась Лика низким тёплым смехом. - Кстати, капитан сегодня даёт ужин для всех и посадил меня по правую руку от Эрика, представляете, а я почти не напрашивалась.
- Приятного вечера, - сказала Ариадна и перевернула страницу.
Лика допила чай, поболтала ещё о китах и о ценах на аукционах и поднялась с той же мягкой лёгкостью. Она ушла, оставив за собой слабый шлейф цитруса и ванили. Только когда её шаги растаяли в глубине лаунжа, Ариадна заметила, что страница, на которой она сидела уже двадцать минут, всё это время оставалась одной и той же. Внутри, под ровной поверхностью, болело точно так, как болит лёд, который выдержал давление и всё же дал первую трещину.
К ужину она готовилась медленно, как готовятся люди, которым некуда спешить и которые именно поэтому хотят сделать всё правильно. Из двух платьев она выбрала то, что цвета тёмного бургунди, из тяжёлого шёлка, открывавшего плечи и спадавшего к полу единой тихой линией. Потом долго стояла перед зеркалом с флаконом в руке, касаясь пульса на запястьях и за ушами, где духи раскрывались теплее всего. Тело не слушалось уговоров и не прятало своей тоски. Оно помнило вес его ладони на пояснице, влажное тепло дыхания у шеи и то, как он накануне, обессиленный, прижался лбом к её плечу и замер. От этих воспоминаний вдоль позвоночника поднималась долгая тёплая волна и оседала внизу живота мягкой ноющей тяжестью. Ариадна провела пальцами от основания шеи к ключице, туда, где вчера были его губы, и позволила себе постоять так с закрытыми глазами. Она ничего не требовала от этой тоски и не отгоняла её, как не отгоняют погоду за окном. Она просто признавала, что одиночество после близости бывает таким же телесным, как сама близость, и что в нём есть своя горькая и достойная нежность.