Пол был холодный, и она нащупала ногами тапочки и потом отмахнулась. Накинула кардиган на ночную рубашку, провела рукой по волосам, и тут же разложила себе, что не надо бы об этом думать: выглядеть она должна как женщина, которую разбудили, а не как та, которая ждала. У двери она постояла ещё минуту. Ладонь легла на ручку, металл был холодным. Страха не было, только ясность, как после большого дождя. Она открыла.
Эрик стоял в коридоре, и вид у него был такой, что на минуту у неё самой выветрились все заготовленные слова. Волосы слиплись в пряди от соли, на ресницах белый налёт, углы рта опущены. Свитер тёмный от воды, и с рукавов на ковёр капало. Левая рука всё ещё была поднята, как у человека, который не успел её опустить. Правая висела вдоль тела, в кулаке, и она наблюдала, как белеют его костяшки, и не сказала ничего.
- Я не знаю, что сказать, - сказал он. Голос был хриплый, будто он долго молчал. - Я заготовил три фразы по дороге. Все плохие. Похожи на отчёт.
- Тогда не говори, - сказала она.
Он кивнул. Смотрел на неё так, будто что-то взвешивал, и потом, не отводя глаз, спросил:
- Мне можно войти?
В первый раз он спрашивал. Тот, кто раньше говорил «приходи ко мне» и не допускал ответа «нет», стоял у её порога мокрый, с поднятой рукой, и спрашивал, можно ли. Её горло неожиданно сдавило, и она не стала это таить.
Она отступила на шаг и придержала дверь. Тёплый воздух каюты выплеснулся ему навстречу, и он вошёл осторожно, по краю ковра, словно боялся намочить его целиком. Дверь за ним защёлкнулась. Ключ остался в шкатулке. Он пришёл сам, и ключ стал просто кусочком пластика.
В каюте горел только ночник, и в его свете всё было мягким и нерезким: смятая постель, стакан с водой, открытая шкатулка на столике. Ариадна села на край кровати. Он не стал садиться. Стоял посреди комнаты в мокром свитере, с руками, которые не знал, куда девать, и впервые за всю свою жизнь не пытался выглядеть как-то по-другому. Горло было сухим. Он начал с самого неважного, потому что важное не проходило.
- Матьё будет жить. Рамзи говорит, ногу сохранят. - Он помолчал. - Я лежал на льду три секунды и ничего не делал. Понимаешь? Три секунды. Я всю жизнь думал, что в такие минуты я буду первым.
- Ты вытащил тринадцать человек, - сказала Ариадна.
- Это не отменяет ногу.
Она не стала спорить. Не сказала «ты не виноват», как сказали бы другие, чтобы поскорее перевести разговор на утешение. Просто смотрела, и в этом было место для всего, что он мог принести. Тогда он продолжил, и слова шли сначала кусками, потом ровнее.