Ребята ушли под утро, оставив ее досыпать. Серж улетел в Париж по делам. Максим нехотя отправился в свой номер самым последним, бросив короткое:

— Ты гениальна, Вишенкина, спокойной ночи.

Только Жанка дремала в кресле, прижимая к груди планшет, с которым не расставалась даже в ванной.

Полина задумчиво стояла перед огромным зеркалом в пол. На ней был шелковый халат от La Perla - бледно-розовый, с ее инициалами, вышитыми на манжете. Халат стоил тысячу триста евро. Она надевала его только по особым дням – когда побеждала.

— Жанна, — тихо позвала она.

— М-м-м?

— Иди спать уже, я не маленькая.

— А интервью на радио «Комсомольская правда» в восемь утра завтра, ты готова…

— Я помню, помню. Иди. Ну реально, ты как мама, честное слово.

Жанна ушла, сонно поцеловав Полину в щеку.

После ее ухода Полина подошла к окну. Женевское озеро блестело черным атласом. Горы на том берегу – просто едва различимые тени. А где-то там, за сотни километров, была ее квартира в Москве – шикарный пентхаус на Мосфильмовской, где одна гардеробная занимала тридцать квадратов, а в душевой был подогреваемый пол. Там ее ждала собака –корги по кличке Рыжик, няня для него и домработница в одном лице - гастарбайтерша из Узбекистана Фарида, а также более тридцати пар туфель, которые она никогда не носила. Ей хватало туфель на выступлениях, в обычной жизни девушка предпочитала кроссовки.

Полина легла на кровать, раскинув руки. Потолок был зеркальным. Она видела себя - красивую, победившую, немного пьяную.

— Я все могу, — прошептала она вслух. — Я лучшая! Я - Полина Вишенкина!

Телефон завибрировал. Пришло сообщение от мамы: «Поздравляю, доченька. Горжусь. Мы с папой смотрели трансляцию. Ложись спать вовремя, не пей много шампанского. Целую»

Полина улыбнулась. Мама всегда оставалась мамой, даже если дочке уже двадцать три, и она чемпионка мира.

Она написала в ответ: «Спасибо, мамуль. Обнимаю. Спокойной ночи».

И уснула.

И снился ей Ленинград. Именно так – Ленинград, как в СССР, не Петербург. Во сне она шла по набережной Невы, мимо решеток Летнего сада, и снег падал на ее голые плечи...

Это был последний спокойный сон в ее жизни.

Это был вообще последний сон в ее жизни.

***

Она проснулась в три часа ночи от собственного крика.

Сердце колотилось, щеки пылали огнем. Простыни из шелка, семьсот евро за комплект - промокли насквозь. Полина села на кровати, схватилась за голову. Сон уже выветрился, осталась только липкая тошнота и ощущение, что она опоздала. Вот только куда - неизвестно.

Полина отбросила одеяло. В зеркальном потолке отразилась ее бледная фигура в мокрой сорочке - не сексуальная, а какая-то жалкая, как утопленница. Фу. Она не любила себя жалкой, она любила себя сияющей.