— Барышня, — сказал он. — Вы уж его… того. Не бросайте. Он без вас пропадёт. Крючков не застегнёт.
— Не брошу, — сказала Вера.
Солнце садилось за сопки. Залив стал розовым, потом красным. Над Корсаковом зазвонили в церкви. К вечерне. Будто ничего не случилось.
Прохор смотрел на меня долго. Потом сказал:
— Ваше благородие. А я ведь знаю.
— Что знаешь, Прохор?
— Что вы не наш барин. Не Аркадий Петрович.
Я молчал.
— Я с самого первого утра знал, — сказал Прохор. — Когда вы сами крючки застегнуть не могли. И ещё по рукам. Руки, они ж своё помнят. Вы ложку держите не так. И по ночам говорите. Не по-нашему. Слова не наши. — Он перевёл дыхание. Медленно, с трудом, с паузой посередине. — Я думал сперва, бес. Молился за вас. А потом смотрю — бес матроса жгутом спасать не станет. И мальчишке китайскому руку резать не станет. И меня из воды тянуть.
Он попробовал засмеяться, и у него не получилось.
— Вы не наш барин, — сказал он. — А всё одно наш.
Я держал его руку. Пальцы были холодные.
— Прохор, — сказал я. — Не умирай. Это приказ.
Он посмотрел на меня. В глазах у него было то же выражение, с каким он смотрел на меня по утрам, когда я сам застёгивал все крючки. Терпеливое. Немного насмешливое. Как у старика, который смотрит на внука.
— Никак невозможно, ваше благородие, — сказал Прохор.
И больше ничего не сказал.
Я сидел рядом с ним, пока не стемнело совсем. Вера сидела с другой стороны. Мимо ходили матросы, ставили фонари, кто-то снимал фуражку, проходя. Потом пришёл фельдшер, хотел забрать тело вниз. Я сказал: не надо. Он ушёл.
Потом я достал из внутреннего кармана платок. Белый, батистовый, с красными буквами «А. Л.» в углу. Ольга Николаевна вышивала его ночью, великим постом, у маменьки не спрашивая. Всё, что лежало у меня в левом кармане, мне не принадлежало. А этот платок теперь принадлежал Прохору.
Я накрыл им его лицо.
Ночью Шульц приказал затопить крейсер. Японцев теперь было двое: с моря, за мысом, ходили по воде два прожектора. Рулевое отделение было разбито, руль не слушался. Уйти было нельзя. Отдать японцам тоже. «Новик» отвели на мелководье и открыли кингстоны. Он сел на грунт тихо, без крена, почти ровно, как садится в кресло старый человек. Над водой остались трубы, мачты и мостик.
Экипаж сошёл на берег на шлюпках. Мы с Верой сошли последними, с последней шлюпкой. С нами сошёл Прохор, завёрнутый в парусину, на дне шлюпки. И фляжка с шустовским в моём чемодане.
Утром восьмого августа пришёл второй японский крейсер и стал бить по «Новику», по затопленному. Долго, методично, с короткой дистанции, как бьют лежачего. Над заливом стоял грохот, и с каждым попаданием над мелководьем поднимался столб воды и щепок.