Первые японские снаряды легли недолётом. Потом перелётом. Потом «Новик» вздрогнул весь, от носа до кормы, как вздрагивает человек, которого ударили в живот. Потом ещё раз. И ещё.
Пробоины ниже ватерлинии. Я это узнал потом. Тогда я знал только, что палуба под ногами стала какой-то не такой. Тяжёлой. Будто крейсер пошёл медленнее и задумчивее.
Ещё один снаряд разорвался у борта, у самой кормы. Стенка воды, осколки по палубе, как град по жестяной крыше.
Прохор сел на палубу.
Просто сел, как садятся, когда устают. Привалился спиной к кормовому орудию и вытянул ноги. Фуражка, которую он держал в руке, укатилась.
Я присел рядом. Под стёганой курткой у него, справа, под рёбрами, была дырочка. Маленькая, неровная, с рваными краями. Осколок. Крови снаружи почти не было. Почти.
Я знал, что это значит. Я десять лет писал об этом в заключениях. Печень. Осколок вошёл под рёбра справа и ушёл внутрь, вглубь, туда, где кровь не вытекает наружу, а копится внутри. В брюшной полости. Литр. Два. Три.
В двадцать первом веке его бы уже везли в операционную. Через десять минут вскрыли бы живот, нашли бы печень, зашили бы, перелили бы кровь. Он бы жил. Бурчал бы на сестёр, что кормят невкусно, и через месяц пошёл бы домой.
На «Новике», в Анивском заливе, в девятьсот четвёртом году, был один корабельный врач, и у него были бинты, йодоформ, морфий и пила.
— Вера! — крикнул я.
Прохор взял меня за рукав. Здоровой рукой.
— Не надо барышню, ваше благородие, — сказал он. — Ей и так. А со мной вы сами.
Бой кончился через час с небольшим. Японец получил своё, накренился и отстал. «Новик» еле дополз назад, в Корсаков, медленно, с креном, с затопленным рулевым отделением, с водой в кочегарках. Матросы кричали «ура», потому что японец ушёл первым. Шульц на мостике молчал. Он знал, что крейсер не дойдёт ни до какого Владивостока.
Я не слышал «ура». Я сидел на юте, у кормового орудия, и держал Прохора за руку. Считал пульс. Сначала сто десять. Потом сто тридцать. Потом я перестал считать, потому что он стал как нитка, тонкая, рвущаяся, и считать его было всё равно что считать дождь.
Он был белый. Не бледный, а белый, как бумага, с серыми губами. Лоб в холодном поту. Он всё время просил пить.
С ранами живота пить не дают. Так учили тогда и так учат сейчас. Я дал. Полную кружку. Он выпил и сказал, что вода хорошая, сахалинская, и что такой воды он с самой Шипки не пил.
Вера пришла, когда «Новик» уже бросил якорь у берега. Она ничего не спросила. Посмотрела на меня, на Прохора, на мои руки, сложенные у него на животе. И села с другой стороны. Прохор повернул к ней голову и улыбнулся.