Щель была пуста. Пока.
Заамурцы Коха ходили за мной следом и смотрели, как я ложусь животом на настил и свешиваю голову над быком. Их было двое, оба молодые, оба из-под Тамбова, оба в бараньих шапках, сдвинутых на затылок. Один спросил, что я там ищу. Я сказал, что ищу место, где у моста сердце. Он подумал и сказал, что у моста сердца нет, а есть фермы и заклёпки. Второй засмеялся и сказал, что у всякой вещи есть сердце, только не всякий его найдёт, и что так говорила его бабка, а она была знахарка.
Я сказал, что бабка была права. Сердце у этого моста было там, где под третьим быком крутила вода. Туда, куда первым бьёт всё, что несёт река. Если бить, то туда.
Прохор сидел на берегу, на перевёрнутой лодке, с рукой на перевязи, и смотрел на реку. Смотрел долго, потом сказал:
— У нас в деревне, ваше благородие, дед был. Ледоход слушать ходил. Каждую весну. Приходит на берег, садится и слушает. А потом говорит: в этом году сосед Иван помрёт. Или там: в этом году у Матрёны двойня будет. И ведь сбывалось, ваше благородие. Всё сбывалось. Вся деревня к нему ходила.
— А что потом?
— А потом он сам в ледоход утонул. Пошёл лёд слушать, а берег под ним и обвались. И ведь, ваше благородие, про всех знал. А про себя не знал. — Прохор помолчал. — Так оно и бывает. Кто про всех знает, тот про себя не знает.
Я сел рядом с ним на лодку.
Я знал, чем кончится эта война. Я знал, когда падёт Порт-Артур и где погибнет эскадра. Я знал, как меня убьют и где. Не знал только когда. Прохор об этом не догадывался. Он просто рассказал про деда.
Вера пришла к вечеру, с чистой повязкой на виске и с фонарём в руке. Тем самым, с красным стеклом, из лаборатории Ямады. Она его тогда не бросила. Она вообще ничего не бросала.
— Зачем ты его везла?
— На память, — сказала она. — Как веер. Чтобы помнить, что и фонарь тоже оружие.
Мы вышли на середину моста, на настил, и встали у перил. Солнце садилось за Хинган, далеко, на западе, и вся степь была красная, и река под нами тоже была красная, будто её подсветили снизу. Ветер дул с юга, тёплый, сырой, и пах талой землёй и дымом от путейской будки. Вера сняла меховую шапку, которую ей отдал корнет Горбатов взамен потерянной, и волосы у неё растрепались на ветру. Повязку на виске она поправила и не стала больше трогать.
— Болит? — спросил я.
— Нет.
Она соврала. Я это видел по тому, как она держала голову: чуть набок, чтобы ветер не задевал висок. Я десять лет смотрел на людей, которым больно, и все они держали голову одинаково.
— Аркадий никогда не спрашивал, болит ли, — сказала Вера.