Эту я запомнил.
Морг ночью — самое честное место в городе. Здесь никто не врёт, потому что некому.
Шторм, который обещали по радио, пришёл к семи. Ветер бил в окна секционной так, будто кто-то снаружи просился внутрь. Мы с Михалычем делали вид, что не слышим. Михалычу шестьдесят два, он санитар с тридцатилетним стажем и единственный человек в бюро, которого я боюсь. Он видел всё. Он помнит, как в девяностые у нас из холодильника украли бандита, а через неделю вернули, потому что не того украли.
— Этого не украдут, — сказал Михалыч, выкатывая каталку. — Этот сам пришёл. Его море принесло, а что море принесло, то не уносят. Это бабка моя говорила. Она на Русском жила, рыбачкой была.
По-моему, у каждого владивостокского старика есть бабка-рыбачка или дед при маяке. Мне иногда кажется, что весь город состоит из внуков смотрителей.
При электрическом свете он выглядел ещё моложе, чем на камнях. Двадцать восемь — тридцать лет. Рост сто семьдесят девять. Мускулатура развита, особенно ноги и плечевой пояс. Так развиваются люди, которые много ездят верхом и много ходят. Не качки и не бегуны. Просто люди, которые живут телом.
Я включил диктофон и начал.
На подкладке сюртука был пришит шёлковый ярлык: «Портной И. М. Шапиро. Владивостокъ. Пекинская, 8». Швы мелким стежком, вручную, так сейчас не шьёт ни одна фабрика. Пуговицы костяные. Одной пуговицы на левом обшлаге не хватало, нитки торчали, как будто её оторвали. На шее — серебряный крестик на гайтане.
На левом плече не было следа от БЦЖ. Прививку от туберкулёза с шестидесятых ставят всем в роддоме, в левое плечо. У меня есть, у моей бывшей жены есть, у Глушака наверняка есть.
— У меня нету, — сказал Михалыч, когда я ему это показал. — Я в деревне родился, нас забыли.
— Хорошо, у тебя нет. Но у тебя и сюртука нет.
Зато на правом плече были три маленьких белых рубчика, звёздочкой. Старая оспенная прививка, ланцетом, насечками. Насечками прививали и в Союзе, до конца семидесятых, такие рубцы есть у Михалыча и у любого, кому за пятьдесят. Но рисунок другой: звёздочкой, тремя лучами из одной точки, ставили по старинке, ещё до революции. Я такое видел только в старом атласе. На левом предплечье — длинный ровный шрам, сантиметров двенадцать. Рубленая рана, сабля или шашка, года два-три назад. Зашивали шёлком.
На ладонях мозоли. От поводьев и от эфеса. Правша. На запястьях тонкие тёмные полосы — следы от верёвки, свежие, прижизненные. Его связывали незадолго до смерти.
Потом я взял его правую руку и пошевелил указательным пальцем. Палец двигался неправильно, слишком свободно, как у куклы. Средний тоже.