— Сколько? — спросил Глушак.
— Часов двенадцать. Плюс-минус.
— Ты всегда говоришь «плюс-минус».
— Это потому что я честный. Нечестные говорят точно.
Я ощупал грудную клетку через сорочку. На спине, под левой лопаткой, сукно сюртука было разрезано. Маленькая дырочка, сантиметр, не больше. Края ровные. Вокруг тёмное пятно, которое вода не до конца отстирала.
— Не набухался он, — сказал я. — Его закололи. Со спины. Узким лезвием. А в воду уже потом.
Глушак выругался тихо и уважительно, как ругаются в церкви.
— Документы?
— Ноль. Ни паспорта, ни мобилы, ни ключей. Вот это только. — Он протянул мне два прозрачных пакета. — В жилетке было и в сюртуке.
В первом пакете лежали часы.
Карманные часы на серебряной цепочке, с крышкой. Серебро потемнело, но не от моря, а от времени. На крышке гравировка: вензель из двух букв, А и Л. Я открыл крышку через пакет. Белый эмалевый циферблат, римские цифры, тонкие стрелки. Ни фирмы, ни клейма. Только мелкая надпись по кругу, по-французски.
— «Le temps est un fleuve», — прочёл я. — Время — река.
— Ты чё, по-французски могёшь?
— Я могу по-латыни. Остальное угадываю. Смотри.
Секундная стрелка шла. Это само по себе было странно: часы, пролежавшие ночь в морской воде, обычно идут только в рекламе. Но странно было не это. Стрелка шла назад. Медленно, честно, щелчок за щелчком, против часовой.
— Сломались, — сказал Глушак.
— Сломанные часы стоят. Эти идут. Просто в другую сторону.
Во втором пакете был листок плотной бумаги размером с открытку, размокший по краям, но читаемый. Типографский бланк с виньеткой. Буквы с ятями и твёрдыми знаками на концах слов.
«Фотографическое ателье ФУДЗИ. Владивостокъ, Свѣтланская улица, домъ Кунста. Квитанція № 117. Заказъ: портретъ кабинетный, 2 экз. Принятъ 24 января 1904 г.»
Внизу печать, круглая, с японским иероглифом посередине.
Я перевернул пакет. На обороте карандашом, торопливо, наискось, было написано два слова.
«Никите. Не нажимай».
Я смотрел на эти два слова дольше, чем следовало. Почерк был мелкий, с наклоном влево, буква «т» с палочкой сверху. Как у меня. Хотя у половины страны «т» с палочкой сверху. Нас всех учили по одним прописям.
И ещё одна вещь. На лицевой стороне всё было с ятями, по старой орфографии. А на обороте — по нашей. «Никите» через «е». Человек, который это писал, учился не в гимназии. Он учился в нашей школе.
— Никите, — сказал Глушак и посмотрел на меня. — Тебя ж Никитой звать.
— Во Владивостоке сорок тысяч Никит.
— Ты считал?
— Нет. Но звучит убедительно.
Глушак хмыкнул и снова закурил. Ему было всё равно. Ему нужно было, чтобы этот труп оказался чьим-нибудь, чтобы его забрали родственники и чтобы дело закрылось само.