Он вошёл, и в комнате сразу стало тесно. Высокий, широкоплечий, светловолосый, с румянцем на щеках и с пшеничными усами, закрученными кверху. Голубой жандармский мундир сидел на нём, как на манекене в витрине. От него пахло морозом, одеколоном и хорошим табаком. Лет тридцать пять. Глаза светлые, весёлые, внимательные. Слишком внимательные для такого весёлого лица.
Он обнял меня, хлопнул по спине. По левой лопатке. Как раз туда.
Я вздрогнул.
— Ты чего? Захворал?
— Капуста, — сказал я. — Хозяйкины щи.
Он расхохотался.
— Говорил я тебе, не ешь у этой ведьмы. Пошли, Сабуров ждёт.
Ротмистр Кречетов. Евгений Саввич. Это я узнал внизу от хозяйки, которая сказала ему вслед: «Евгений Саввич, вы опять сапоги не обтёрли». Я узнавал этот мир, как узнают язык в чужой стране: по обрывкам, по вывескам, по тому, что люди говорят другим.
Мороз на улице был градусов двадцать, сухой и злой, какой во Владивостоке бывает только зимой, когда с материка дует северный ветер. Город был белый: на днях прошёл снегопад, редкий здесь зимой, и снег ещё не успело сдуть ветром. Не туманный и не серый, как мой, а белый и прозрачный. Деревянные дома, каменные дома, вывески с ятями, дым из сотен труб, поднимающийся столбами в синее небо. Внизу, под горой, лежал Золотой Рог — замёрзший, и по нему, ломая лёд, шёл чёрный ледокол, а за ним тянулась полоса чёрной воды.
Я прожил в этом городе тридцать четыре года. Я никогда его не видел.
Подполковник Сабуров принял нас в штабе крепости, в маленьком кабинете с картой Японского моря во всю стену. Лет пятьдесят, сухой, седой, с пенсне на шнурке и голосом, которым, наверное, можно было резать стекло. Он не поздоровался.
— Японцы прервали отношения, — сказал он. — Это значит война. Через неделю, через день, через час. Розен уже на пароходе. Генерал-губернатор готовит приказ о выселении японских подданных. Недели через две их здесь не будет. Пароходов нет, из Нагасаки ждут англичанина, а тот ещё будет стоять у кромки льда, пока ему не пробьют дорогу ледоколом.
— Это хорошо, — сказал Кречетов.
— Это плохо, ротмистр. Выселят тех, кого мы знаем. Останутся те, кого не знаем. — Сабуров повернулся ко мне. — Лунин. Ямада. Он в списке на выселение. Но нам он нужен до последнего дня. Через него мы выйдем на тех, кто останется. Что у вас?
Я не знал, что у меня. Я знал о Ямаде одно: у него ателье, где мне выписали квитанцию, которую потом найдут на моём трупе.
— Сегодня в пять у меня примерка, — сказал я. Это было единственное, что пришло в голову. — Я заберу заказ и посмотрю.
Сабуров долго смотрел на меня сквозь пенсне.